Критическая теория интернета

Если говорить об отсылках к грекам, то впечатляющая работа Мишеля Серра о Гермесе прошла мимо меня. Имя Одиссея также не резонирует где-то в глубине души. Немецкая академия не особо вкладывается в переводы своих работ на английский, так что толкового международного диалога не получается. Хорошим примером может служить последнее двухтомное исследование Фридриха Киттлера «Музыка и математика» («Music and Mathematics»), где он встраивает свои идеи в корпус древнегреческой философии. Современные немецкие теоретики довольно редко появляются в международных дискуссиях, и когда их все-таки переводят, то им уже за пятьдесят или шестьдесят. Иногда их вынуждают писать напрямую на английском, что уже давно происходит в Нидерландах и Скандинавии. Если мы просто не обращаем внимание на нью-йоркскую троицу как на подставных континентальных теоретиков, заговоривших по-древнегречески, то упускаем ключевой вопрос: как убить всех своих любимых, или «как сказать „прощай“ новым медиа?»

В сегодняшнем климате стагнации, ярости и депрессии людей все меньше и меньше интересует новизна. В теории медиа тенденцию отхода от своего объекта исследования можно проследить на примере разных источников: от Нила Постмана до проекта арт-коллектива Adilkno «Неопознанные теоретические объекты» («Unidentified Theoretical Objects») из их «Медиа архива» («The Media Archive») 1998 года и «Реальных присутствий» («Real Presences») Джорджа Штайнера, от амбивалентной стратегии «Злых медиа» («Evil Media») Фуллера и Гоффи и «Антимедиа» («Anti-Media») Флориана Крамера до Люнебургской Post-Media-Lab – коллаборации между журналом Mute и университетом Лейфана, включая издание «Provocative Alloys: A Post-Media Anthology», а также родственных инкарнаций понятия «постцифрового» в современном искусстве. Как пишет один из героев этого тренда Флориан Крамер, «антимедиа – это то, что остается, когда развенчиваешь понятие медиа, но не можешь от него избавиться» [336]. Нью-йоркское трио отмечает, что «они движутся не столько в сторону постмедиасостояния, сколько к не-медиа» [337].

Для этих соавторов главным остается вопрос того, чем является медиация? Ставя этот вопрос, мы подразумеваем нечто обратное: что коммуникации не бывает без отлучения – экскоммуникации. Что если мы останавливаем медиацию? Вместо того чтобы зарываться в продолжающий расти мир коннективности, авторы предлагают изучать «недостаточность медиации» и те «типы медиации, которые отрицают двунаправленность, избегают детерминации и полностью разрушают технические устройства» [338]. Не все, что существует на свете, должно быть объектом репрезентации и медиации. Давайте всмотримся в великую даль.

Насколько такая стратегия отличается от традиционной деконструкции, от глитч-эстетики в духе Розы Менкман и даже философии «эксплойта», которую разработали сами Гэллоуэй и Такер? Уже в той работе, «The Exploit», они выступали за создание контрпротоколов, «антивеб»-подход и, выражаясь по-философски, «исключительную топологию». Если мы отказываемся от романтизации офлайна, то как такого рода анализ превратить в рабочую политическую программу? Одно дело, когда мы выдумываем особого рода эстетику – множество художников работает в этом русле. В постсноуденовскую эру недостаточно просто призывать к созданию опенсорс-альтернатив, которые в конце концов просто копируют корпоративные исходные положения доминирующих платформ (логика «друзей» и так далее). Под вопрос ставится сама логика и порядок социального графа [339]. Можем ли мы коллективно сформулировать сами принципы иного порядка коммуникации?

«Excommunication» является не просто указанием на мир после медиа, или, как некоторые описывают эту фазу, на постцифровое и постмедиа. Книга как бы предлагает буквальное прочтение действий власти. Мы отлучены от рая новых медиа и внезапно оказываемся лицом к лицу с холодной логикой большой политики. Примерно поколение назад люди думали, что возможно усовершенствовать условия нашей коммуникации. DIY-импульс объединил панков, гиков и предпринимателей. Радикальную утрату иллюзий после Сноудена можно считать секуляризованной версией открытия в XIX веке того, что Бог мертв. Однако церковное осуждение сегодня является по своей природе не технологическим. Нас не выгоняют из сетей, не конфискуют смартфоны и планшеты. Ни рост цензуры, ни продвинутые технологии фильтрации, о которых мы едва догадываемся, не являются ключевой проблемой. Блокировки можно обходить, и мы в состоянии обеспечить себя слоями шифрования. Проблема намного глубже: разоблачения АНБ дали волю экзистенциальной неопределенности, которая наступает с осознанием того факта, что «все, что вы скажете, может быть и будет использовано против вас». Долгосрочные последствия такого радикального разрушения неформального общения еще неизвестны. Станет ли коммуникация онлайн более формальной? Будет ли меньше троллей? В общем, возникнут или нет новые культуры конфликта и будут или нет они подавлены?