Критика цинического разума

итак, мы — стремящиеся к власти и господству субъекты и, как ев­ропейцы, всегда были такими. Там, где прекращается консервативное запирательство и отрицание этого факта, начинается откровенное признание, которое разворачивает­ся в целую программу.

То, что Ганс Фрайер еще глубо­комысленно оставляет в подвешен­ном состоянии, ставится на прочную почву в философии «стальной твер­дости» Теодора Люддеке. Он пре­вращает свежеиспеченный цинизм в свой метод. В 1931 году он выпус­кает книгу о технике «Овладение ми­ром машин. Человечество и возмож­ность» *. Идеалом Люддеке являет-

ся «органическое образование» — а слово «органический» имеет у него целый спектр оттенков, охватывая все — от изначальных форм, опи­санных Гете, вплоть до органов власти и до организации милитаризо­ванного народного сообщества.

Первое условие органического образования — применение «принципа под­мастерья-ученика» в воспитании, как его именовал Генри Форд. Молодой че­ловек должен с самых юных лет привыкать к участию в ближнем бою со мно­жеством реальностей (S. 240).

По мнению Люддеке, пагубным в существующей системе вос­питания является прежде всего то, что она делает молодого человека «чересчур чувствительным и впечатлительным»; спорт поправляет положение в недостаточной мере.

В особенности городские школьники лишены органических понятий о жизни и работе.

Мы должны воспитывать людей с крепкими нервами, людей динамич­ных, которые будут чувствовать себя в своем времени действительно как дома.

Таким образом мы придем к возникновению новой аристократии, которая составится из честных и героических борцов... Эта идея сурового воспитания должна стоять на переднем плане и во всем том, что касается обязанности тру­диться (S. 242).

Итак, студентов, изучающих народное хозяйство, следует по­сылать на четыре недели на рудник, чтобы они «на месте развивали способности настоящего горняка» (S. 248); школьников — направ­лять в банки прежде, чем им будет объяснена теория денег; работни­ков умственного труда — посылать на «производственный фронт», чтобы они познакомились с фактами суровой реальности. Порой требуется перечитать некоторые высказывания Люддеке несколько раз, чтобы убедиться, действительно ли он развивает аргументацию

с «правых» позиций. Его веселый антиакадемизм легко можно было бы спутать с Веселой Наукой, с усталостью от теорий и с жаждой наглядности, которые свойственны сегодняшней левой интеллиген­ции, не позаботься автор о надлежащих сигнальных словах, позво­ляющих более четко определить его позицию:

Интеллектуал слишком мало знает о людях, которые сражаются как фрон­товые солдаты в битве на производстве. Идейное поле битвы, на котором он пребывает,— это буржуазный этап. Мы хотим признать за социалистами одну великую заслугу: они привили нам стойкое отвращение к понятию «бур­жуазный». Для молодого поколения слово «буржуазный» стало синонимом слов «негероический», «слабый», «трусливый». Жесткий и крепкий, насквозь пропитанный спортивным духом тип человека более не буржуазен (sic!). <... >

Имея мышление типично академического типа, никогда нельзя было бы провести «битву за урожай», как это сделал Муссолини. Мышление великих активистов всегда прямолинейно и просто... (S. 248—249).

«На спортивной площадке и в представлении молодежи существует как воодушевляющий тип человек бойцовского склада, способный справиться с любой ситуацией. В повседневном мелочно-торгашеском бытии этой цивили­зации, однако, правит бал изощренно-расчетливый, пронырливый, отрицаю­щий все непосредственно героическое буржуа. <...> Это — социализм! Со­циализм — это новый витальный порыв, устремленный ввысь, это — фило­софия труда, это — перенесение принципов спорта на профессиональную деятельность, новый тон здорового и крепкого боевого товарищества. <...> Марксистская революция... есть, прежде всего, вопрос об «имении», о владе­нии или невладении имуществом. Но наша революция — это вопрос о бытии и о желании лучшего бытия! <...> Наше Евангелие — это как раз быстрая мысль и быстрая реализация каждой мысли на практике (S. 215—217).