Критика цинического разума

оказался во власти доныне незнакомого морального противоречия; я называю его диалектикой растормаживания. Тот, кто берет на себя свободу выступать против господствующей лжи разного рода, про­воцирует возникновение климата сатирической развязности, в кото­рой и власть имущие, вкупе со своими господскими идеологиями, тоже аффективно растормаживаются — именно в ответ на крити­ческие выпады с кинической стороны. Но если киник подкрепляет свои «дерзости» своей аскетической жизнью, то подвергшийся ата­ке идеализм отвечает ему замаскированной под возмущение растор-моженностью, которая в наихудшем варианте доходит до полного физического уничтожения противника. К сущности власти относит­ся то, что она может смеяться только своим собственным шут­кам.

II. Писать против идеалистического ветра

Дерзость имеет, в принципе, две позиции: верх и низ, господствую­щая власть и противоборствующая ей сила,— выражаясь старомод­но: господин и раб. Античный кинизм начинает представление «го­лых аргументов» с выступления в роли оппозиции, питаясь силой, идущей снизу. Киник пукает, какает, писает, мастурбирует на виду у всех на афинском рынке; он презирает славу, плевать хотел на архи­тектуру, отвергает респектабельность и уважение, пародирует исто­рии о богах и героях, ест сырое мясо и сырые овощи, лежит на сол­нышке, зубоскалит с проститутками и говорит Александру Велико­му, чтобы тот отошел и не загораживал солнце *. Что бы это значило?

Кинизм — это первая реплика в ответ на афинский господский • идеализм, который выходит за рамки теоретических опровержений. Он не высказывается против идеализма, он живет против него. Ди­оген, возможно, был фигурой, появившейся из конкуренции с Со­кратом; странности его поведения, быть может, означали попытки комедийно превзойти хитрого диалектика. Однако этого недоста­точно — кинизм по-новому ставит вопрос о том, как говорят истину.

Академическая беседа философов не оставляет надлежащего места для материалистической позиции — да, она не может отвести материалистической позиции надлежащего места, так как сам диа­лог уже имеет своей предпосылкой нечто вроде соглашения об идеа­лизме. Там, где только говорят, экзистенциальный материализм чув­ствует себя непонятым с самого начала. Ведь в диалоге между голо­вами всегда всплывают только головные теории, и из спора идеализма с «головным материализмом» легко извлекается «головная диалек­тика». С софистами и теоретическими материалистами Сократ справ­лялся легко, стоило ему только вовлечь их в разговор, в котором он как мастер возражений был непобедим. Но с Диогеном ни Сократ, ни Платон не справились — ведь он говорил с ними «также и ина­че», прибегая к диалогу с участием живой плоти. Таким образом,

Платону оставалось только прибегать к диффамации своего страш­ного и неудобного противника. Он называл его «обезумевшим Со­кратом» (Sokrates mainomenos). Предполагалось, что это выраже­ние уничтожит его, но оно стало выражением наивысшего призна­ния. Платон, сам того не желая, ставит соперника на одну ступень с Сократом, величайшим диалектиком. Это платоновское указание пальцем дорогого стоит. Благодаря ему становится ясно, что у Дио­гена с философией происходит что-то тревожащее и все же неотвратимо-важное, а именно: в собачьей философии киника про­являет себя материалистическая позиция, которая ничуть не уступа­ет идеалистической диалектике. Она отличается мудростью изна­чальной философии, реализмом базисной материалистической уста­новки и^еселостью иронической религиозности. При всех своих резкостях и грубостях Диоген не скручен судорогой оппозиционнос­ти и не «зацикливается» на противоречиях; его жизнь отличается той юмористической уверенностью в себе, которой обладают только независимые умы *.

В идеализме, который оправдывает социальные и мировые по­рядки, идеи находятся наверху и сверкают в свете внимания, уст­ремленного к ним; материя находится внизу и представляет собой лишь отблеск идеи, тень, грязь. Как может живая материя защитить себя от такого принижения? Ведь она исключена из академического диалога, допускается в него только как тема, но не как экзистенция, не как реальное существование. Что же делать? Материя, живое и полное энергии тело, активно начинает доказывать свою суверен­ность. Изгнанное Низменное отправляется на рыночную площадь и демонстративно бросает вызов Высшему. Фекалии, моча, сперма! «Прозябать», подобно собаке, но жить, смеяться и заботиться о том, чтобы создалось впечатление, что за всем этим стоит не безумие, а ясная рефлексия.