Критика цинического разума

Здесь возможно возражение: животные «дела» — это повсе­дневные интимные опыты тела, которые не заслуживают публичной демонстрации. Быть может, так, однако в цель это возражение не попадает. Этот «грязный» материализм не только ответ на чрезмер­ный идеализм власти, который недооценивает прав конкретного. Животные проявления у киника — часть собственного стиля, но также и форма аргументации. Их ядро — экзистенциализм. Киник как диалектический материалист вынужден бросать вызов обществен­ности, потому что она — то единственное пространство, в котором может быть осмысленно достигнуто преодоление идеалистического высокомерия. Исполненный духа материализм не довольствуется словами, но переходит к материальной аргументации, которая реа­билитирует тело. Общеизвестно, что идее положено восседать на троне в Академии, а моче — скромно стекать в отхожее место. Но — моча в Академии! Это было бы полное диалектическое про­тиворечие, искусство писать против идеалистического ветра.

Выносить на всеобщее обозрение низменное, требующее уеди­нения, интимное — это подрывная деятельность. Именно такова была, как мы увидим, культурная стратегия буржуазии, которая при­шла к культурной гегемонии не только благодаря развитию товар­ной экономики, науки и техники, но и благодаря — втайне ма­териалистически инспирированному — вынесению на всеобщее обо­зрение интимного, своего мира любви, мира чувств, мира тела и внутреннего мира со всеми его чувственными и моральными кол­лизиями. Мы наблюдаем происходящее на протяжении добрых двух­сот лет перманентное — разумеется, вызывающее постоянное со­противление — движение, выводящее интимное на всеобщее обо­зрение; сексуальному опыту здесь принадлежит ключевая роль, потому что при посредстве его с необычайной силой обращает на себя внимание диалектика интимного уединения и возвращения на публику. У буржуазной, основанной на реализме культуры нет иного выхода, кроме восприятия традиции кинической культур­ной революции. Сегодня снова начинают понимать это; Вилли Хохкеппель недавно снова провел параллель между античным кинизмом и современным движением хиппи, а также иными аль­тернативными движениями *. Неокинические элементы наклады­вают свой отпечаток на буржуазное сознание приватного и экзи­стенциального, по меньшей мере начиная с XVIII века. В них находит свое выражение сдержанное отношение буржуазного чув­ства жизни к политике — как к абстрактной, насильственно воз­несенной на ложные высоты форме жизни. Ведь политика и вче­ра, и сегодня более, чем когда-либо, похожа на то, как ее воспри­нимали киники распадающихся греческих городских сообществ: на вынужденно агрессивное отношение людей друг к другу, на сферу вызывающих опасения карьер и сомнительных амбиций, на механизм отчуждения, на область войны и социальной неспра­ведливости,— короче, на тот ад, который делает роковым посто­янное присутствие над нами Другого, способного к насилию.

Афинская общественность, собиравшаяся на рыночной пло­щади, была наэлектризована киническими атаками. Хотя Дио­ген не заводил собственных учеников, исходивший от него им­пульс учителя жизни, пусть и неявно*, стал одним из наиболее мощных во всей духовной истории.

Когда Диоген справляет малую нужду и занимается онаниз­мом на рыночной площади, он делает то и другое — поскольку делает это публично — в определенной смоделированной ситуа­ции. Вынесение чего-либо на публику означает единство демон­стрирования и превращения во всеобщее достояние (на этом ос­нована семантическая система искусства) *. Таким образом, фило­соф предоставляет маленькому человеку на рыночной площади точно такие же права на свободные от стыда телесные отправле­ния и удовольствия, что весьма способствует развитию стремле-

ния противостоять всякой дискри­минации. Возможно, нравствен­ность и хороша, но естественность хороша тоже. Ничего иного цини­ческая скандальная выходка и не подразумевает. Поскольку учение призвано объяснять жизнь, ки­нику приходится выносить на ры­ночную площадь подавленную и угнетенную чувственность. По­смотрите, как этот мудрый чело­век, поразивший самого Алексан­дра Македонского, прекрасно уме­ет обходиться со своим членом! И большую нужду он тоже справ­ляет у всех на глазах. Значит, все это не так уж и плохо. Отсюда на­чинается смеховая традиция, за­ключающая в себе философскую истину,— тот смех, о котором сто­ит напомнить хотя бы потому, что все ныне происходящее так и но­ровит отбить желание смеяться у кого угодно.

Позднейшие философии — вначале христианская, а тем бо­лее послехристианские — шаг за шагом упраздняют правило обя­зательного своего воплощения в