Крушение Римской империи

В 407—408 гг. ересь была вновь объявлена преступлением, «поскольку оскорбления священной религии наносят вред всему обществу». В это же время всех некатоликов перестали допускать ко двору, хотя на следующий год Гонорий был вынужден ослабить эти запреты, поскольку оказалось невозможным отлучать или принуждать каждого германца-арианина. Но в 410 и 415 гг. вышли следующие эдикты, вновь осуждающие и ограничивающие всех еретиков. Священники, которые могли гордиться такими единоверцами, как Амвросий, Иероним и Августин, не позволяли правительству терпеть отступников, и все три выдающихся мыслителя продолжали метать громы и молнии на таких преступников.

Мы проследили, как Августин, после долгого и тщательного обдумывания пришел к выводу о правильности требований к светским властям подавить язычников силой. Но еще большую часть своей жизни он провел, призывая к подобным действиям против ересей. Он был убежден, что их приверженцы навсегда обречены гореть в аду. Для него, как и для императоров, могла существовать только единая церковь. А те, кто оставался за ее пределами, как бы красноречиво они не называли себя христианами, были вне Тела Христова.

Вначале Августин отвергал использование силы против еретиков, как он отвергал это ранее и по отношению к язычникам. Но позднее, после долгих размышлений, он изменил свое мнение, поскольку «познал их потенциальную нечестивость, и то, что они могут получать выгоду от существующего порядка. Таким образом он пришел к вере в насилие, убедив себя, как он убеждал себя относительно язычников, что государству следует заставить еретиков принять истинную веру. Он объяснял теперь, что метод принуждения очень похож на принятие лекарств упирающимся пациентом, а потому может даже рассматриваться, как истинное проявление любви, поскольку «любовь с суровостью» лучше, чем «предательство с извинениями». Отдельные граждане не могут превзойти императоров со всем им мощным репрессивным аппаратом в деле служения Богу. В письме к Вин-центу, епископу Картены (Тенес) в Мавритании Цезаренс (Алжир), он убедительно разъясняет причины изменения своей позиции.

…Вначале мое мнение было таково: никого нельзя принуждать к единству с Христом, мы должны действовать только убеждениями, бороться только аргументами и побеждать только силой логики, если только мы не хотим, чтобы настоящие еретики притворились, что они стали католиками.

…Но это мое мнение было изменено не словами тех, кто был против, а убедительными примерами, которые они могли привести. В первую очередь моему мнению был противопоставлен мой собственный город, который, хотя и был когда-то на стороне донатизма, пришел к союзу с католиками из страха перед имперскими эдиктами. Я понял, что к этому случаю хорошо приложимы слова из Библии: «Дай возможность мудрецу, и он станет еще мудрее».

Но «возможность» была нечто иное, как благозвучное определение насильственного правления (Приложение 1).

Позднее, в книге О граде Божием, Августин добавляет парадоксальное оправдание, гласящее, что те, кто действительно может назвать себя жертвой, вовсе не являлись еретиками, а были такими же правоверными, как и их гонители — поскольку само существование таких грешников заставляло лояльных христиан «переживать гонения — но не плотью, а сердцем». И затем этот псаломопевец говорит: «Сколько скорби в моем сердце», — но не «в моей плоти». Но все это не помогло еретикам, к которым правительство, согласившись по политическим соображениям с теологическими аргументами Августина о принуждении, теперь прибегало к силе, чтобы загнать их в общий строй.

Эта систематическая, активная нетерпимость была чем-то до тех пор неизвестным в средиземноморском мире. Она отражала рост догматизма, который, в свою очередь, отвечал падению рациональной интеллектуальной деятельности. Августин сам себя поставил на переднюю линию движения нетерпимости. Благодаря своему красноречию и влиятельности он был провозглашен князем и патриархом гонителей. Он был также объявлен предтечей и первым теоретиком испанской инквизиции. Так уж сложилось, что поскольку он жил за морем, в Северной Африке, а не в центре, он не стал великим инквизитором всего римского мира. Но и в этом случае велик был вред, нанесенный насилием, которое он одобрял и восхвалял. Вольтер и Гиббон были правы, когда называли вражду между христианами, а также между христианами и язычниками одной из причин крушения Империи.

Остается обсудить трещины в отношениях между христианскими властями и членами двух других религий, которых государство притесняло, религий, которые были ни языческой, ни христианской: манихеи и иудеи.