Крылья и оковы материнской любви

Отсюда возникает идея жертвы. Жертвенность – это же эгоизм, как ни странно это звучит, потому что еще в Евангелии сказано, что подаяние нужно подавать не на площади, чтобы все видели, а в стороне, где не светит фонарь, чтобы никто об этом не знал. Здесь начинается торговля: ребенок становится способом самоутверждения, территорией самоутверждения, отсюда все идеи родителей, что они знают, как надо жить детям. Почему-то говорят об этом обычно родители, прожившие жизнь не очень удачно: «Вот у меня не получилось, зато я теперь знаю, как с тобой нужно обращаться, чтобы получилось». Я очень в этом сомневаюсь, потому что это другой человек, у него другие «хочу». Он вообще другой, нет двух одинаковых людей, даже дети в одной семье – и то совершенно разные люди. В этом вопросе слишком много нюансов, слишком много входящих, слишком много условий нужно учесть, чтобы понять, насколько велико их влияние на формирование отдельного человека. А раз уж ребенок становится средством для самоутверждения, то отношение к нему может быть только одним – отношение как к собственности. Раз собственность, то вот вам и оковы. Я бы так сказала: замысел бывает редко, а умысел чаще всего бывает на тему того, что ребенок – это то существо, которое должно оправдать мои вложения. Вот тут оковы и начинаются.

Детей бесконечно наказывают едой, их шантажируют едой. Ребенок хочет что-то одно, ему говорят: «Нет, пока вот это не съешь, желаемого не получишь». Ребенок впадает в истерику, нервничает. Если так происходит в течение длительного времени, в итоге ребенку элементарно грозят гастрит, колит, язва желудка, сложнейшие психологические блоки, связанные с ожирением или, наоборот, истощением, потому что еда перестает быть просто едой, а раз и навсегда становится неким знаком. Проблемы с лишним весом в большинстве случаев уходят корнями в детство, как следствие эмоционального блока. Вот вам и власть материнская!

Если ребенка с детства наказывали едой, то такой человек впоследствии никогда не примет ни одну диету, потому что он не может долгое время сам себя наказывать, потому что любая несвобода, даже разумная, на фоне какой-нибудь соматики, требующей ограничения в еде, сразу возводит эту еду в сверхценность. Потому что мама впечатала, что «это я могу есть, только когда я хороший. Я хочу быть для себя хорошим – в двадцать пять, в тридцать, в шестьдесят… (Если человек не провел сознательную внутреннюю работу над собой.) И чтобы быть для себя хорошим, я не могу запретить себе это есть».

Простая манипуляция – а последствия на всю оставшуюся жизнь. Мы сейчас не говорим про блокаду Ленинграда, про войну или что-то еще, мы говорим о нормальной человеческой жизни. Я помню, когда я была уже взрослым человеком, спросила: «Слушай, мама, почему мой любимый консервированный компот мне покупали, только когда я болела?» Мы были зажиточными людьми, он стоил по тем деньгам копейки, до сих пор помню… те девяносто копеек. И она, будучи уже взрослым человеком, ответила: «Ты знаешь, я не знаю». Почему конфету, шоколадку за двадцать пять копеек тогдашних нельзя было купить просто так? Нет, только на праздник.

Мне, профессиональному человеку, пришлось проделать массу внутренней работы, чтобы это вынуть все из себя, всю эту цепочку. Потому что моя мать росла в войну, потому что мы выросли в стране, где до сих пор, что бы ни говорили диетологи, еда есть признак хорошей жизни. И «у моего ребенка будет все, он у меня все получит». Какие ограничения? И вот перед нами две крайности. С одной стороны: «Пусть ребенок все получит», с другой стороны – манипуляция: «Но только за то, что будешь мне по моим пониманиям хорошим». И то, что, может быть, действительно не слишком полезно ребенку с точки зрения развития физиологии организма, обретает такую сверхценность, что просто никакой здравый ум уже взрослого человека не справляется… Так до седых волос человек и доказывает матери: «А вот назло! Вот ты говорила, что нельзя, а я буду!»