Крыло беркута. Книга 2

Прошло несколько дней. К хану больше его не водили. Утром и вечером охранник, вынув из стены у двери круглый камень, просовывал в дыру остатки чьей-то еды: небрежно обгрызенные кости, иногда — плошку шурпы. В один из дней Канзафар попробовал заговорить с охранником, просовывавшим эти самые кости и плошки:

— Не сможешь выпустить меня? — И, не дожидаясь ответа удивленного охранника, посулил: — Получишь отменного скакуна! Мало — двух скакунов!..

— Нет! — отрезал охранник. — Менять свою голову на скакуна не собираюсь!

В другой раз Канзафар шепнул ему:

— Не хочешь сам — скажи кому-нибудь, кто сможет. Обоих одарю.

Охранник все же выполнил просьбу, передал его слова дворцовому ключнику.

— Пускай сначала пригонит скакунов, тогда поглядим, — отозвался тот.

— Как же он пригонит, коль в темнице сидит?

— Это уж его забота. Мы что, дураки, чтобы выпустить узника, поверив ему на слово? Ищи его потом!

— Он — предводитель племени. Никуда не денется, в племя свое, наверно, вернется.

— Раз он — турэ, что же соплеменники о нем у не побеспокоятся? Был бы он им нужен, так целый табун, а не то что два-три скакуна пригнали бы, понял?

Ключник, довольный тем, что не поддался соблазну и решительно отверг посулы, важно пошагал по своим делам, смущенный охранник поплелся в свою каморку, а Канзафар-бий по-прежнему сидел, привалившись к неровной каменной стене, в углу зиндана.

Он предпринял еще несколько попыток уговорить уже знакомого охранника, обещал взять его с собой, дать, сколько тот захочет, скота, наделить каким угодно добром, такие возможности он, бий, имеет; пытался улестить и тем, что охранник при желании сможет остаться жить среди минцев, что его, как человека, вызволившего главу племени из беды, встретят с почестями. Однако ни этот охранник, ни кто-либо другой за рискованное дело не взялся. И Канзафар забился в свой угол, умолк.

После того, как бий «приехал в гости», прошло дней пять или шесть, он сбился со счету, потому что спал и дремал урывками и уже не в состоянии был замечать смену дня и ночи. И вот однажды, когда он задремал, за дверью раздались крики, поднялась какая-то суматоха. Канзафар открыл глаза, прислушался. Крики удалились, потом опять приблизились, дверь зиндана загрохотала, — снаружи, похоже, пытались открыть ее, сбивали замок. Канзафар и его товарищи по несчастью, охваченные надеждой на освобождение, бросились к двери, принялись, крича, толкать ее изнутри. Наконец тяжелая железная дверь распахнулась, в глаза Канзафару ударил яркий свет. Первое, что он услышал, падая вперед, было:

— Живы!

Бия подхватили, и он оказался среди своих возбужденных соплеменников. А вокруг трещало, гудело пламя — полыхал пожар, горели деревянные строения.

— Благодарю вас, благодарю! — бормотал, глотая слезы радости, Канзафар-бий. — Теперь скорей домой, надо подобру-поздорову уходить!..

Никто его не понял, может, и не расслышал его слов, а он, приходя в себя, думал: «Теперь орда непременно пришлет войско… Никого из нас не пощадит, коль не уйдем в другие края. Придется, видать, покинуть землю, леса и пастбища, завещанные предками. Наши становища, наши постройки — все, все бросить! Что поделаешь, жизнь — дороже…»

22

Подходя к родному становищу, Ташбай, конечно, волновался. И улыбался, представляя подробности встречи с близкими. Как это бывает при возвращении человека после долгого отсутствия, сначала все немного растеряются. Мать, увидев его, уронит руки, потом радостно вскрикнет… Сестренка, завизжав, повиснет на его шее…

Но оказалось, что и отец его, и мать, сломленные горем, умерли. Сестру отдали замуж в другой род. Даже избу свою Ташбай не обнаружил — разобрали ее, и на опустевшем месте разрослась полынь. Долго стоял егет, вдыхая горький запах.

Старушка соседка, разглядывавшая его издали, подошла поближе, опять оглядела из-под руки и ахнула:

— Аллах всемогущий! Никак, сын покойного Малтабара вернулся? Да и то: даже проданная на сторону скотина, коль суждено, назад возвращается… Ташбай, ты ли это, сынок?

— Я, бабушка Бибинур, я. Вернулся вот…

От нее и услышал Ташбай горестные вести.

Тем временем набежали любопытные ребятишки, разглядывали, разинув рты, его дочерна загоревшее лицо, сильно поистрепавшуюся в пути одежду. Старушка шугнула мокроносых зевак:

— Человека, что ли, сроду не видели? Идите, идите, играйте! — И, обернувшись, к Ташбаю: — Айда, сынок, в мою избу. Что на улице-то стоять? Айда, заходи!..

Приветливая, проворная старушка, обрадованная тем, что первой приветила и первой, в меру своих возможностей, угостит вернувшегося невесть из каких краев сородича, заспешила домой, Ташбай неторопливо пошагал за ней.