Крыло беркута. Книга 2

Между тем Ташбай все свои потрясающие впечатления уже выложил и тем, кто подходил к нему, чтобы убедиться в достоверности повторяемых его первоначальными слушателями рассказов, он лишь коротко отвечал: «Да, так и было». Хотя в племени все еще жили услышанным от «вернувшегося почти с того света», интерес к нему, подобно к реке после разлива, начал спадать. Может быть, поэтому Канзафар-турэ поругал его за опасную словоохотливость, но не очень строго.

Сорвать бия с места посланцу Ахметгарей-хана труда не составило. Приглашение он принял с удовольствием. «Выходит, молодой хан относит меня к числу знатных предводителей, — подумал он. — Может быть, выгадаю что-нибудь для племени. Да и представляется повод пригласить в гости и самого хана. Может, и вправду приедет на йыйын…»

Акхакалы поддержали его мнение.

— Общение с ханом тебе не повредит, — сказали ему. — Не войско же прислал, а приглашение. Поезжай, поезжай!

В сопровождении двух телохранителей и слуги Канзафар-бий последовал за посланцем хана.

К Имянкале подъехали на склоне дня. Как и полагается при встрече уважаемого гостя, ворота в крепости распахнулись без промедления. Когда Канзафар соскакивал с седла, один из ханских охранников даже заботливо подставил плечо, чтоб он оперся. Другой увел коня в ханскую конюшню. Однако дворцового служителя, который должен был бы выйти навстречу бию и проводить его в гостевую комнату, не было видно. Канзафар удивился. Направляясь к входу во дворец, обернулся к двинувшимся следом охранникам.

— Может, хану не сообщили о моем прибытии?

Вместо вежливого ответа услышал:

— Он ждет тебя не дождется! Шагай быстрей!

Два охранника подхватили его под руки с двух сторон и, подтащив к железной двери, втолкнули в зиндан, устроенный в подвале дворца. Дверь закрылась, лязгнул запор.

Канзафар покричал-покричал, но отклика не получил. Отошел в дальний угол и, приткнувшись там, заплакал. Он ничего не понимал.

Вскоре втолкнули в зиндан и обоих его телохранителей.

Ночь тянулась мучительно долго. Утром предводитель племени Мин предстал перед ханом, но не в качестве гостя, а в качестве узника. Охранник тычком в спину поставил его на колени. Канзафар, задыхаясь от обиды, едва не закричал, но сумел спросить сдержанно:

— Что это, высокочтимый хан? С каких пор в Имянкале так унижают гостей?

Ахметгарей-хан ухмыльнулся.

— Ты не гость! Ты — преступник!

— В чем моя вина?

— Как? Ты не знаешь, в чем твоя вина? А я ждал, что ты покаешься.

— Мне не в чем каяться! Я чист и в делах, и в мыслях. В племени моем, благодарение всевышнему, все благополучно. Никто ни единым звуком не погрешил против ханства.

— Никто?

— Никто, высокочтимый хан. Ни единым звуком.

— А кто разорил мою летнюю ставку, а?

До Канзафара дошли вести о нападении на ханскую ставку, но он воспринял их спокойно, поскольку знал, что минцы к этому делу не причастны. И теперь он облегченно вздохнул: вот, оказывается, в чем его обвиняют!

— Я слышал, дорогой хан, что какая-то толпа бесчинствовала у горы Каргаул. Что эти злодеи там натворили?

— Об этом у тебя надо спросить! Твои там были, минцы. Не сам ли ты их послал?

— Аллах свидетель, мой высокочтимый хан, племя Мин такими делами не занимается!

— Есть у тебя доказательства? Чем подтвердишь свои слова?

— Тем, что все в племени в эти дни были на месте. Никто на сторону не отлучался, и никто со стороны к нам не прибился.

Простодушные ответы Канзафара почти было убедили хана в невиновности минцев, и он подумал: «Может, в самом деле не они? Может, юрматынцы?» Но слова: «Никто со стороны к нам не прибился», — опять ожесточили его. Ахметгарей выпрямился на троне, хлопнул ладонями себе по коленкам.

— Врешь! Никто, говоришь, не прибился, а этот, вернувшийся из Казани головорез, что — не в счет? Он сеет в племени смуту, а ты его покрываешь! Все вы один другого стоите! В зиндан!..

Канзафара отвели обратно в зиндан. Теперь бий понял: Ахметгарей-хан заманил его в ловушку, все было обдумано заранее. Племени грозит разгром, а он, предводитель, лишен возможности что-либо предпринять. И сам, сам виноват! Жил беспечно, не учуял коварства! Хорошо, если в племени узнают, что их турэ попал в беду, и поднимутся всем миром, кинутся на выручку. Тогда Ахметгарей, чтобы дело не зашло чересчур далеко, выпустит его из зиндана. Но племя может и не подняться. Соберутся акхакалы на совет, и кто-нибудь скажет: «Не будем спешить, старики, подождем еще. Наберемся терпения…» На том все и кончится.

Перед мысленным взором Канзафара предстало ужасное зрелище: вот по приказу Ахметгарей-хана выводят его на майдан и начинают полосовать плетками спину… Потом потащат к плахе, чтобы отсечь секирой голову… Или вздернут на виселице… Обвиненного в нападении на ханскую ставку ждет именно такая смерть…

Снова заплакал Канзафар-бий. С детства он был плаксив и доныне не избавился от постыдной для мужчины слабости.