Крымская война 1853-1856 гг.

В составе вооруженных сил англо-франко-турецкой коалиции действовал и 15-тысячный корпус Сардинского королевства, одного из государств, на которые распадалась в то время Италия. Этот корпус был послан в Крым в начале 1855 г. по настоянию Наполеона III. Войска Сардинского королевства, сателлита Франции, по своей организации, комплектованию, вооружению и тактике во многом напоминали французскую армию. Следует отметить, что впоследствии в борьбе за независимость и объединение Италии эти войска продемонстрировали высокие боевые качества, а в Крыму они сражались плохо, причем многочисленные перебежчики-итальянцы в один голос заявляли, что в их корпусе никто не хочет драться против русских.

Говоря о противниках России в Крымской войне, нельзя не упомянуть также об Австрии, Пруссии и Швеции. Армии этих государств, насчитывавшие в общей сложности свыше миллиона солдат и офицеров, не вели активных боевых действий, но своим угрожающим положением заставили русское командование оставить на западной границе страны около 3/4 своих сухопутных сил. Нетрудно понять, какое серьезное влияние это должно было оказать и, действительно, оказало на ход войны и ее исход.

Сравнение вооруженных сил России и образовавшейся против нее коалиции показывает, что войска коалиции были многочисленнее и располагали гораздо большим количеством нарезного оружия, чем русские войска, а военно-морской флот коалиции насчитывал в несколько раз больше кораблей (особенно паровых), чем русский флот. Но это же сравнение опровергает утверждения буржуазных историков Запада и России об имевшем якобы место абсолютном превосходстве английской и французской армии и флота над русской армией и флотом в отношении стратегии и тактики, в отношении боевой подготовки войск и организаторских способностей командного состава, в отношении всей военной системы в целом. Факты говорят о том, что военные системы Англии, Франции, Турции и примыкавших к ним держав страдали не менее серьезными пороками, чем военная система царской России.

При этом следует учитывать, что на боевые качества вооруженных сил обеих сторон очень существенное влияние оказало отношение солдат и офицеров к начавшейся войне. Вначале это отношение всюду было резко отрицательным: спор о «святых местах» нигде не вызывал воодушевления и готовности идти на жертвы, связанные с войной. «Война с Россией из-за Восточного вопроса весьма непопулярна во Франции», — вынужден был признать английский генерал Дж. Бургойн, посетивший в то время Париж[26]. Муж английской королевы — принц Альберт с тревогой писал о недовольстве, с которым было встречено известие о войне в английской армии и флоте[27]. В Турции это известие вызвало, по словам русского консула, «большой ропот» среди народа[28].

«Войны здесь никто не желает», — указывалось в секретном жандармском донесении из одного уголка России о настроении населения накануне разрыва с Турцией. «Желают, чтобы политические вопросы кончились миролюбиво», — сообщалось из другого города. «Надеются, что дело не дойдет до войны, которой никто не желает», — доносили из третьего[29]. «Подошла война проклятая, да уж больно и лиха!»[30] — отзывались о Крымской войне русские крестьяне в поэме Н. А. Некрасова, умевшего необыкновенно точно передавать настроение простого народа тогдашней России. «Царь дурит — народу горюшко», — так укладывались в сознании русского народа причины Крымской войны и ее следствия.

«Войска собираются на готовящуюся войну равнодушно, по привычке безусловно повиноваться — и только… Энтузиазма в пользу вопроса, за который идем ратовать, в них, конечно, незаметно», — писал о своей армии один из русских офицеров. — «Причину настоящей апатии многих из наших офицеров, их безучастия к готовящейся войне надлежит искать в совершенном незнании поводов к ней, так сказать, в непопулярности ее как войны, повидимому, ничем другим не вызванной, кроме каких-то отвлеченных политических и дипломатических соображений, нам совершенно чуждых и непонятных. Быть может, если бы какая видимая опасность грозила нашему отечеству и мы были призваны к оружию для его защиты, другие чувства охватили бы сердца наших офицеров… А теперь значительная часть их не стесняется вслух выражать свое неудовольствие»[31].

Это «война, в которой я, признаюсь, участвую с отвращением», — еще более резко высказался в своем дневнике другой русский офицер. — «Чтобы воевать усердно, надобно иметь идею, за что охотно пожертвовал бы жизнью, а так, по прихоти деспота, подставлять лоб, право, никому нет охоты»[32].