Кто мы и как сюда попали. Древняя ДНК и новая наука о человеческом прошлом

Вопрос об этической стороне генетических исследований носит общий характер. Когда я изучаю геном отдельного человека, то получаю информацию не только об этом конкретном человеке, но и о его семье и предках. А еще обо всем сообществе – о других потомках тех же родоначальников. Тогда перед кем я несу ответственность? Перед ближайшими родственниками, перед всеми дальними родственниками, перед всей популяцией, перед всем нашим видом? Если принять крайнюю позицию, что для участия в исследованиях каждому нужно сперва проконсультироваться, то все генетические проекты, включая и медицинские, станут невыполнимыми. У небольших лабораторий вроде моей просто не хватит времени и ресурсов на ведение предварительных переговоров с каждым племенем, которое в принципе может быть заинтересовано в работе.

На мой взгляд, научное сообщество должно принять какую-то промежуточную позицию, чтобы не нужно было получать отдельное разрешение от каждого племени. Но с другой стороны, учитывая недоверие племенных властей, оправданное долгой историей потребительского отношения к индейцам, мы, ученые, занимающиеся историей индейских народов, должны разъяснять смысл своей работы, убеждать людей, что мы на стороне коренных народов Америки. Нужно, естественно, разрабатывать конкретные детали подобных договоренностей, но, по моему убеждению, мы никогда не сможем найти решение, которое удовлетворит всех. И все равно решение искать нужно, потому что мы, ученые, столкнулись сейчас с ситуацией, когда многие из нас не осмеливаются даже приступить к изучению генетической вариабельности индейских народов, во-первых, из-за боязни социальной критики, во-вторых, из-за слишком долгих проволочек с рекомендованными для таких исследований соглашениями с руководством племен. И в результате вся область исследований генетики индейских народов оказалась в глубокой яме, проектов ведется существенно меньше, чем хотелось бы всем, кроме тех, кто настроен против науки вообще.

Страсти вокруг костей

Изучение популяционной истории по данным древней ДНК в основном гораздо менее социально нагружено, чем исследования по ныне живущим людям. Но и здесь имеется трудность: в 1990 году Конгресс США принял акт о защите погребений индейцев и репатриации (Native American Graves Protection and Repatria tion Act, NAGPRA). Это постановление обязало все учреждения, получающие государственное финансирование, вступить в переговоры с индейскими племенами и предложить им вернуть культурные артефакты, включая и костные остатки из погребений, если будет доказана принадлежность этих материалов к тому или иному племени. А это означало, что скелетные материалы уходят в племена и исчезает возможность работать со многими из имевшихся образцов. NAGPRA оказал огромное влияние на археологию, потому что перечеркнул работы по датированию остатков, относящихся к последней тысяче лет, а именно для этого интервала можно строго доказать культурные связи между индейскими племенами. При этом для таких древних остатков, как Кенневикский человек (его возраст 8500 лет), найденный на территории штата Вашингтон в 1996 году, культурные связи выявить чрезвычайно трудно.

Кенневикский скелет затребовали пять индейских племен, утверждая, что это их предок, но когда дело дошло до суда, то доказать научно они ничего не смогли, а следовательно, кости не подпадали под действие акта NAGPRA и остались доступными для изучения. Чтобы выиграть это дело, ученые сделали упор на морфологию скелета, продемонстрировав близкое сходство с признаками нынешних популяций тихоокеанских островов и островных дуг азиатской Пацифики¹⁸. И вот в 2015 году Эске Виллерслев с коллегами отсеквенировали древнюю ДНК из этих костей и показали, что выводы по морфологическому сходству были ошибочны¹⁹. Кенневикский человек оказался родом из той же крупной предковой популяции, что и большинство нынешних индейцев.

Когда есть морфологические данные и данные по древней ДНК, то последние всегда одерживают верх. Причина тут простая. В морфологическом анализе учитывается какой-нибудь десяток признаков, годных для анализа индивидуальной изменчивости, и потому на принадлежность к той или иной популяции он указывает лишь очень приблизительно. А генетический анализ строится на тысячах независимых вариабельных позиций, позволяя с высокой точностью приписать индивидов к определенной популяции. Так что по единичным морфологическим признакам отдельный образец (Кенневикского человека, к примеру) нельзя уверенно соотнести ни с предками индейцев, ни с предками жителей Западной Пацифики. А генетика это позволяет.