Леонид Брежнев. Опыт политической биографии

«Спичрайтеры Брежнева очень гордились, когда им удавалось вставить в речь своего шефа слова, которые хоть как-то намекали на перемены, хоть как-то подвергали критике негативные явления», – отмечает политтехнолог Алексей Макаркин[155]. По его словам, раскритикованные чиновники обижались не на Брежнева, а на «речевиков», «подсовывавших» ему подобные материалы

[156]. Так, фильм «Ирония судьбы, или С легким паром!» мог бы исчезнуть с экранов, если бы реплика о нем не появилась в тексте выступления Брежнева. Знаменитую сейчас комедию тогда с большой опаской воспринимали партийные и советские чиновники, не без оснований полагавшие, что путаница между одинаковыми домами в Москве и Ленинграде, на чем был основан сюжет фильма, мог вызвать критику однотипной архитектуры массового жилья в СССР[157]

. Реакция чиновников Госстроя, заметивших в фильме еще и «пропаганду пьянства», могла бы помешать дальнейшему показу киноленты в кинотеатрах и на «голубых экранах» страны. Итог спора между «строителями» и «киношниками» подвел Брежнев, упомянув в своей речи на ХХVI съезде КПСС (1981) этот фильм: «Не надо объяснять, как важно, чтобы все окружающее нас несло на себе печать красоты, хорошего вкуса. <…> Градостроительство в целом нуждается в большей художественной выразительности и разнообразии. Чтобы не получалось, как в истории с героем фильма, который, попав по иронии судьбы в другой город, не сумел там отличить ни дом, ни квартиру от своей собственной. (Оживление в зале. Аплодисменты)»[158]. После подобной «рекламы» фильма критика «Иронии судьбы» сразу же прекратилась.

В качестве совсем фантастического случая влияния «речевиков» на Брежнева следует упомянуть историю с появлением праздника 8 марта. В апреле 1965 г. Валентин Александров, откомандированный из МИД в группу спичрайтеров, работавшую над проектом доклада Брежнева к 20-летию Победы над Германией, получил задание написать небольшой фрагмент речи, посвященный подвигу советских женщин. Александров так описывал свои мучения «по ваянию» нужного текста: «Мне говорили, что надо написать максимально душевно, трогательно <…> Я сделал более десятка вариантов на заданную тему. И каждый раз мне со ссылкой на Брежнева говорили: не то, надо еще сильнее, еще ярче сказать, чтобы каждому было понятно, как высоко ценит партия советских женщин. Работа над выискиванием одухотворенных фраз продолжалась подчас допоздна. Я приезжал домой и наталкивался на массу обычных семейных упреков <…> [Как-то] мне было сказано, что “твоя партия поступила бы куда лучше, если бы вместо дурацких слов женскую жизнь улучшила”. <…> В моем случае это означало, что комплименты женщинам надо было дополнить весомым преподношением, от которого каждой что-то достанется. Тут же мелькнула мысль – сделать выходным женский день, 8 Марта»[159]. Несмотря на огромное нежелание Совмина и Госплана терять еще один рабочий день, Александров и помощники генсека довольно быстро смогли убедить Брежнева в обоснованности данного предложения. «На следующий день вечером, когда рабочая группа продолжала шлифовку текста, – вспоминал Валентин Александров, – в комнату стремительно влетел мой “неоднофамилец” Александров-Агентов. “Только что закончилось заседание Президиума, – сказал он без обращения, сразу всем, – рассматривались некоторые вопросы доклада Леонида Ильича. Есть <…> вставки. <…> В раздел о роли женщин в войне ввести положение, что в ознаменование признания вклада женщин в Великую Победу Международный женский день Восьмое марта объявляется нерабочим для всех советских трудящихся”»[160]

.

При этом «речевики», с учетом всей своей близости к Брежневу, никогда не были его «кукловодами». Георгий Арбатов вспоминал о влиянии на генсека его «ближнего окружения», включая товарищей из Политбюро: «Было несколько человек, к которым он прислушивался. К одним – по внешнеполитическим вопросам (и не потому, что они в речах участвовали, а просто он их приглашал и советовался). <…> Ну, они могли как-то, в какой-то мере дать ему какую-нибудь идею или что-то <…> Но чтобы кто-то им так руководил – этого не было <…>Его боялись члены Политбюро и беспрекословно слушались».