Леонид Брежнев. Опыт политической биографии

С середины 1970-х гг. консервативное крыло из аппарата ЦК все чаще стало вмешиваться в процесс подготовки брежневских текстов с целью ограничить влияние на генсека «речевиков», а фактически его советников, особенно Иноземцева и Арбатова. Отдел пропаганды ЦК КПСС попытался в начале 1981 г. продвинуть на роль брежневских спичрайтеров своих ставленников. Сотрудник Отдела пропаганды и агитации ЦК Вадим Печенев описывает случай, когда его и А.И. Лукьянова, начальника Секретариата Президиума Верховного Совета СССР, в начале января 1981 г. пригласили в Завидово редактировать проект отчетного доклада Брежнева на XXVI съезде КПСС[161]. На даче уже работала «группа Иноземцева», и появление новых лиц – Печенева и Лукьянова – неприятно удивило и даже рассердило Брежнева, привыкшего работать со «своими людьми»[162]

. «Не знаю, хорошо ли Леонид Ильич знал Анатолия Ивановича [Лукьянова], – вспоминал Печенев, – по его виду и выражению лица я этого как-то не заметил, но, глядя на нас, сумрачно и недовольно промолвил под ухмылки <…> основного состава своей команды: “Надеюсь, Андрей [A.M. Александров-Агентов], ты больше никого к нам не привезешь?” “Нет, нет, Леонид Ильич, – с готовностью откликнулся Андрей Михайлович, – больше никого!” “Ну, хорошо, – обронил наш Ильич, – слава Богу”»[163].

«Характерно, – вспоминал Арбатов, – что в последние годы жизни Л.И. Брежнева <…> было официально запрещено направлять записки и иные материалы представителям руководства и работникам аппарата ЦК – все должно было направляться <…> в Общий отдел, который курировал К.У. Черненко. И уже там анонимные чиновники решали судьбу присланного материала – многое шло “в корзину”, другое – в пару отделов ЦК, и лишь в отдельных случаях плод трудов ученых прорывался к руководству. <…> У ученых был отобран <…> моральный стимул к работе, что хуже всего – стимул не только писать записки, но и думать: зачем трудиться, если твои мысли никому не нужны?»[164]

.

Под крылом у Брежнева

Только близость к Брежневу, его личная защита позволяла «речевикам» быть «недосягаемыми» для консервативной части руководства КПСС. «И пока над всей нашей командой, – констатировал Бовин, – был раскрыт “зонт безопасности”, который держал Брежнев, руководящие недоброжелатели вынуждены были мириться с отклонениями от правил партийной субординации и от критериев идеологической чистоты»[165]

. «Зонт безопасности» Брежнева прикрывал «речевиков» практически до самой смерти генсека. Примером этому может служить пресловутое «дело ИМЭМО». Институт мировой экономики и международных отношений, который возглавлял Н.Н. Иноземцев, получил среди консерваторов репутацию «гнезда ревизионизма». Евгений Примаков в своих воспоминаниях приводил пример, как однажды Иноземцев выступил с критическим докладом, да еще «без бумажки», на пленуме ЦК КПСС, что вызвало большое неудовольствие многих присутствовавших в зале. По его словам, помощник генсека А.М. Александров-Агентов после этого сказал Иноземцеву: «Николай Николаевич, после вашего выступления стало ясно, что мы стоим перед дилеммой: либо нужно выводить из ЦК интеллигентов, либо делать ЦК интеллигентным»[166]. Не вызывает сомнения, что легче было «вывести интеллигентов из ЦК», поставив заслон не только их карьерному росту, но и влиянию на Брежнева, что и было проделано с Иноземцевым. Руководству института были предъявлены обвинения в «идеологическом провале» и «засоренности кадров». При ЦК КПСС под руководством члена Политбюро В.В. Гришина была создана специальная комиссия по расследованию деятельности института, а на закрытом заседании Политбюро ЦК КПСС от 8 апреля 1982 г. Андропов проинформировал о выявленных антисоветских настроениях и положении с кадрами в ИМЭМО [167]

.

После скоропостижной кончины Иноземцева в результате сердечного приступа в августе 1982 г. нападки на его институт продолжились с новой силой. Идеологический «разгром» ИМЭМО на партийном собрании под руководством МГК и отдела науки ЦК КПСС был назначен на вторую половину октября. Арбатов и Бовин обратились за помощью к Брежневу, жизнь которого отсчитывала последние недели. «Мы рассказали Брежневу о неприятностях, – вспоминал Арбатов, – которые обрушились на Иноземцева и <…> ускорили его смерть, и о том, что <…> намечено партийное собрание, где постараются испачкать и память о нем, а также планируют учинить погром в институте»[168]. Брежнев, ничего не знавший «о деле ИМЭМО», в подробности вдаваться не стал, а только спросил: «Кому звонить?». Арбатов с Бовиным назвали фамилию Гришина, с которым Брежнев тут же связался, приказав ему отменить «указание прорабатывать покойного Иноземцева» и доложить о результатах, а также «добавил несколько лестных фраз об Иноземцеве»[169]. Намеченное комиссией партсобрание в ИМЭМО было тут же отменено, а деятельность комиссии свернута[170].