Литературная черта оседлости. От Гоголя до Бабеля

Трудно сказать, содержит ли рассказ Бабеля о голубях сознательные отсылки к этому тексту Горького. Пух и перья (как правило, из разгромленных еврейских домов) являются типичной метафорой погрома. Однако и у Горького, и у Бабеля голубь – это религиозный символ. В Торе голубь предстает вестником мира, когда возвращается к Ною с оливковой ветвью – знаком примирения человека с Богом. В Книге Левит сказано, что тот, кто не может принести в жертву скот, «пусть принесет жертву свою из горлиц, или из молодых голубей» (Лев. 1:14). У ранних христиан голубь из священной жертвы превратился в знак Божественного волеизъявления. Форму голубя принял Святой Дух в момент крещения Христа. Иисус изгнал из храма торговцев голубями вместе с менялами. Для католиков голубь – это воплощение Святого Духа. В Евангелии от Иоанна сказано: «И свидетельствовал Иоанн, говоря: я видел Духа, сходящего с неба, как голубя, и пребывающего на Нем» (Ин. 1: 32). Голубь, размазанный рукой погромщика по лбу юного героя, – это одновременно и потомок жертвенных горлиц, и указание на избранность этого ребенка. Сцена с раздавленным голубем мира является явной аллюзией на обряд помазания и указывает на близкое родство (или даже тождество) между мальчиком из рассказа Бабеля и Христом.

Если Горький наблюдал за нижегородским погромом и его похожей на голубя жертвой с безопасного расстояния, то насилие, с которым Бабель столкнулся в Николаеве, было столь близким и личным, что в буквальном смысле застило глаза рассказчика. Посвящая «Историю моей голубятни» Горькому, Бабель заявляет о том, что, в отличие от русского писателя, он может показать погром изнутри. Горький многое сделал для того, что тема погрома зазвучала в русской литературе, но только человек с таким опытом, как у Бабеля, мог раскрыть ее во всей полноте. Впрочем, образ юного мессии изображен Бабелем с изрядной долей иронии. Бабелевский рассказчик олицетворяет собой угнетаемый еврейский народ, о котором писал Горький, – но не совсем. Да, ему нужно преодолеть процентную квоту, чтобы поступить в гимназию. Но, в отличие от своих отца и двоюродного деда, которым приходится испытывать трудности ассимиляции, он уже является продуктом русской культуры со всеми вытекающими отсюда преимуществами. В отличие от безногого Макаренко, он здоров и успешен в жизни. И хотя погром обернулся для него огромной личной трагедией, наш хорошо образованный русско-еврейский протагонист остался цел и невредим. При этом необходимо отметить, что описываемый Бабелем тип героя встречался в молодой советской литературе довольно часто. В 1920-е годы еврейский юноша, вырвавшийся из мещанской среды, проникшийся культурой и обычаями местного населения и осознавший свой интеллектуальный потенциал, стал своего рода архетипом. В частности, такой образ ассимилированного еврея шутливо описывается в вымышленной биографии сатирика Остапа Вишни – писателя, чья национальная принадлежность вызывала преувеличенно большой интерес у украинских читателей:

Остап Вишня по национальности еврей. Он родился под Киевом на станции Казатин, а его отец был мелким торговцем. Остап Вишня продавал ириски на перроне станции Казатин и тем добывал себе пропитание. Общаясь с беспризорниками, он узнал много их песен, но бродячий образ жизни не привлекал его, так как он любил работать и сам зарабатывать себе на кусок хлеба своим трудом [Капустянський 1929: 192].

Ироничное изображение украинского еврея, которое мы видим в этом отрывке, пожалуй, чересчур гротескно, но оно остается в рамках того же самого советско-еврейского нарратива, что и образ героя «Истории моей голубятни» до момента погрома. История, предшествующая перелому в судьбе героя, повествует о том, как он долго и с религиозным усердием готовился к экзамену в гимназию. Его способность выучить наизусть стихи Пушкина, самого знакового русского поэта, дала ему возможность проникнуть в чертоги высокой русской культуры. Сцена, где герой встречается с Макаренко посреди коммерческого пейзажа, хоть и шокирует читателя изображением человеческой жестокости, при этом вполне вписывается в привычный нарратив «проблемы еврея-интеллектуала с западной окраины Российской империи». Как и Гоголь за сто лет до него, Бабель охотно использует уже существующий нарратив, позиционируя себя как русского писателя с необычным жизненным опытом и свежим взглядом на мир.