Литературная черта оседлости. От Гоголя до Бабеля

Бабель вырос в еврейской семье среднего достатка, вокруг него много говорили на идише, и он знал этот язык достаточно хорошо, чтобы отредактировать двухтомное собрание произведений Шолом-Алейхема в русских переводах и перевести на русский рассказ Бергельсона «Джиро-джиро» [Bergelson 1929; Бергельсон 1957: 296–310][288]. Бабель не был глубоко погружен в еврейскую литературную традицию. Тем не менее еврейская тема играла в его творчестве важную роль, особенно если говорить о ранних произведениях. В своем первом рассказе «Старый Шлойме» (1913) писатель изображает антисемитские реалии: заглавный герой кончает жизнь самоубийством, когда его дети после выхода царского указа о выселении евреев решают креститься. Рассказ «Шабос-Нахаму» (1918), ставший частью неоконченного цикла о герое еврейского фольклора шутнике Гершеле из Острополя, свидетельствует об интересе Бабеля к культурным архетипам, возникшим в еврейской литературе на рубеже веков и особенно ярко представленным у Шолом-Алейхема. Переехав в Петроград в 1916 году, Бабель познакомился с Горьким, который стал его учителем и покровителем до конца жизни. Горький опубликовал два рассказа молодого писателя в своем журнале «Летопись» и в 1918 году устроил его корреспондентом в «Новую жизнь».

Как мы видели в главе четвертой, встреча с Горьким в 1904 году произвела огромное впечатление на Шолом-Алейхема[289]. Горький активно искал русскоязычных еврейских писателей, которые были настроены революционно и своими глазами видели самые отвратительные проявления антисемитизма[290]. В 1901 году он резко выступил против насилия, которому подвергались евреи. Его статья «Погром» описывает избиение евреев возле Нижнего Новгорода, свидетелем которого он стал в 1887 году. Горький описывает все происходившее как сторонний наблюдатель: он не препятствует погромщикам, но и не возлагает часть вины на жертв. В более поздних статьях он выражал свое возмущение звериными («зоологическими») и антисемитскими явлениями в русской литературе [Горький 1929: З][291]. Горький понимал, что писателем, который имел бы полное право выступать от имени российских евреев, мог быть только еврей.

За 15 лет до встречи с Бабелем Горький искал знакомства с Шолом-Алейхемом, чтобы ввести русского читателя в мир еврейской литературы. В Бабеле же он видел того, кто сможет рассказать историю дореволюционной России от лица угнетаемого еврейского народа. Однако если Шолом-Алейхем увидел в Горьком новый идеал народного писателя и образец для подражания, то Бабель захотел превзойти своего старшего товарища. Бабель, многообещающий молодой писатель, хорошо знакомый с еврейской тематикой, мог сделать то, что для Горького было недостижимо: показать читателям, среди всего прочего, первобытную сущность антисемитизма, увиденную глазами просвещенного нерелигиозного еврея. В своем дерзком эссе «Одесса» (1918) Бабель намекает на литературное превосходство над своим наставником Горьким, отчасти обусловленное его одесским происхождением: «Горький – предтеча и самый сильный в наше время. Но он не певец солнца, а глашатай истины». Дерзкий финал «Одессы» говорит как о том, что Бабель не сомневался в горьковском чувстве юмора, так и о его вере в собственные силы: «Литературный Мессия, которого ждут столь долго и столь бесплодно, придет оттуда – из солнечных степей, обтекаемых морем» [Бабель 1991,1:64]. Вот что пишет об этой фразе Григорий Фрейдин в своей статье «Два Бабеля – две Афродиты: автобиография в петербургском мифе Марии и Бабеля»? («Two Babels – Two Aphrodites: Autobiography in Maria and Babels Petersburg Myth»): «Безапелляционно провозглашая себя “литературным Мессией из Одессы”, будущий создатель “Короля” заявляет о своем желании превзойти “предтечу” и оказаться в мире, где искусство – свободное от любых пристрастий – будет верховным правителем и истиной в последней инстанции» [Freidin 2009:18]. Свои претензии на литературное превосходство Бабель подкрепляет такими аргументами, как национальность, место рождения и жизненный опыт. Горький, у которого была сильно развита эмпатия, согласился бы с тем, что Бабель, еврей из Одессы – города, где в 1905 году произошел страшнейший погром, – пережил такое насилие, какое он, русский, мог только наблюдать со стороны.