Литературная черта оседлости. От Гоголя до Бабеля

Коммерческий пейзаж с его богатой материальной и этнографической культурой привнес в литературу то, что Шкловский назвал «нарядными» словами и предметами, не говоря уж об «образах низкого характера», свойственных сценам на базаре и на улице. Однако, в отличие от всех остальных писателей, о которых идет речь в этом исследовании, в творчестве Бабеля наблюдается удивительный парадокс, которым отмечены все его произведения: Бабель писал одновременно и как романтический антикапиталист, и как прирожденный торговец. Как отметили А. К. Жолковский и М. Б. Ямпольский, система эквивалентностей и обменов, на которой строится его повествование, в значительной степени определяет всю текстуальность бабелевской прозы [Жолковский, Ямпольский 1994]. Бабель в своих описаниях коммерческого пейзажа выглядит более самокритичным автором, чем те писатели, о которых шла речь в предыдущих главах, потому что он видит самого себя внутри той системы отношений, которую стремится разрушить. Бабель постоянно перемещается между двумя различными, но связанными между собой рынками: на одном уровне коммерческий пейзаж является темой и местом действия его произведений, а на другом это мир взаимоотношений между автором и читателем. В своем творчестве Бабель обращался к этому второму рынку так часто, что, можно сказать, построил внутри коммерческого пейзажа своего рода дом для рассказчика, который тоже оказывается торговцем. Экономическое поведение этих авторов-торговцев, как я буду их называть, отображает происходящее в коммерческом пейзаже. Автор-торговец является беженцем с умирающего базара. По мере того как в произведениях Бабеля рынок все сильнее разрушается, автор-торговец обретает свободу, превращая коммерческий пейзаж в выставленный на продажу нарратив.

Типичный нарратив Бабеля с участием автора-торговца – это рассказы о проституции. Вера, героиня рассказа «Мой первый гонорар», написанного между 1922 и 1928 годами, продает свои услуги бедному молодому писателю, сочиняющему для нее полную трагических деталей историю о том, как он сам продавал свое тело различным мужчинам, для того чтобы выжить[286]. Утром, когда они пьют чай на базаре, Вера возвращает автору-«Шахерезаде» две золотые пятирублевки, который тот ей дал.

– Расплеваться хочешь, сестричка?..

Нет, я не хотел расплеваться. Мы уговорились встретиться вечером, и я положил обратно в кошелек два золотых – мой первый гонорар [Бабель 1991, 2: 253].

Тот факт, что первая покровительница протагониста носит говорящее имя Вера, напоминает о том, что и в коммерции, и в литературе нужно уметь убеждать контрагента, будь то покупатель или читатель[287].

Еще более отвратительная торговля телом происходит в рассказе Бабеля «Ходя» (1918), действие которого разворачивается в Петрограде холодной зимой после большевистской революции. Проститутка Глафира мягкими уговорами добивается от легковерного с виду китайца ночлега в тепле для себя и для своего немолодого спутника Аристарха. Когда китаец настаивает, что заплатит ей всего один фунт хлеба, она просит его: «…со мной папаша крестный… Ты разрешишь ему поспать у стенки?» [Бабель 1991, 1: 98]. Однако когда посреди ночи китаец предлагает Глафиру ее «крестному папаше», становится понятно, кто является инициатором сделки, а кто наивным простаком. Покровитель получил женщину на ночь для себя и Аристарха всего за фунт хлеба. Глафира вынуждена обслужить обоих мужчин. Подлинными авторами-торговцами в этом рассказе оказываются мужчины [Бабель 1991, 1: 99].

Активное участие бабелевских нарраторов в коммерческих операциях обычно заключается в том, что они пропагандируют именно тот вид коммерческой деятельности, который подлежит уничтожению. Более того, то, как эти авторы-торговцы изображают самих себя (зачастую прибегая к обману), напоминает вешание лапши на уши доверчивому покупателю. Рынок Петрограда, как и Тифлиса, – это естественное место пересечения различных культур. Однако персонажи Бабеля используют коммерческие пейзажи для того, чтобы извлечь выгоду из этих культурных различий, сочиняя нарративы, которые можно обратить в деньги: Вера покупается на историю, рассказанную «мальчиком у армян», а Глафира считает своего китайского клиента простаком до тех пор, пока не оказывается, что это он ее перехитрил. Все эти истории о коммерции и притворстве намекают читателю на то, что и за нарраторской маской самого Бабеля, как и у его персонажей, может скрываться что-то совсем иное.

Погром как революционный катарсис