Литературная черта оседлости. От Гоголя до Бабеля

Спустя несколько минут Вениамина, все так же лежавшего на мешке с картофелем, торжественно повезли через базар домой. Тунеядовцы от мала до велика – упрашивать никого не пришлось – щедро воздавали ему почести, провожая шумно и возглашая: «Свят! Свят! Свят!..» [Abramovitsh 1911, 10: 22].

Ироничное отношение соседей к блудному Вениамину выдает насмешливое прозвище, которым они его наградили, – Вениамин-подвижник.

Вторая вылазка Вениамина в большой мир оказывается чуть более успешной благодаря его другу и спутнику Сендерлу-бабе (Senderl deryidene), который берет на себя заботу о повседневных делах. Сендерл, Санчо Панса Вениамина, чтобы остаться неузнанным, сбегает из дома, переодевшись женщиной, и во время путешествия действительно становится идеальной «женой»: он готовит, дает советы, терпит многочисленные чудачества Вениамина и, как это часто бывало с женщинами в еврейских семьях, работает переводчиком у своего «мужа». Хорошее знание Сендерлом нееврейских языков только усиливает у Вениамина обманчивое представление о собственной важности: «Здесь, вне Израиля (khuts lorets), с мужиками ты, пожалуй, лучше меня столкуешься. Тебя ведь твоя молодица (ployniste) частенько брала с собой на базар» [Abramovitsh 1911,10:45]. Хотя их настоящие жены считают их бестолковыми и бесполезными, Вениамин и Сендерл, установив гомосоциальные отношения, создают альтернативу традиционному браку[195]. Вениамин, разрушающий традиционный брак, заставляет читателя задуматься о том, что существует мир и вне штетла с его привычным укладом[196].

Абрамович дает длинное красочное описание базарной площади в городе Глупске (топос, восходящий к городу Глупову из сатирического романа М. Е. Салтыкова-Щедрина «История одного города», 1869–1870)[197]. Хрестоматийный Глупск из романа Абрамовича – это, конечно, Бердичев, неотличимый от того Бердичева с его лужами и нищими, который Абрамович описывает в другом своем романе, «Заветное кольцо». Предметы, которые встречаются в коммерческом пейзаже Глупска, словно материализовались со страниц Библии или русских народных сказок: яблоки из Эрец-Исраэль соседствуют с избушкой на курьих ножках из восточноевропейского фольклора:

Длинными рядами сидят торговки, окруженные корытами, в которых полным-полно чеснока, огурцов, вишен, крыжовника, красной смородины, китайских яблок, мелкой груши[198]. В стороне скособочилась ветхая будка на курьих ножках, без окон и дверей, в которой, по рассказам седовласых старцев, некогда помещался солдат-будочник. Весь город бегал тогда смотреть на это чудо. Возле будки, которой здесь гордятся, словно старинной крепостью, под навесом из нескольких прогнивших дощечек, покрытых рогожей и соломой и опирающихся на четыре искривленных столба, восседает торговка Двося [Abramovitsh 1957: 221].

В этом описании есть и восхищение, и насмешка. Восторг, который Вениамин испытывает при виде израильских яблок и чудесной будки, говорит о том, как невелик был мир для евреев, проживавших в черте оседлости. В то же самое время на базарной площади Глупска для Вениамина смешиваются два нарратива (еврейский и славянский), которыми ограничено его провинциальное мировоззрение. Эти нарративы временно превращают обыденный коммерческий пейзаж в небесный Глупск – Глупск из еврейско-украинского мира фантазий.