Литературная черта оседлости. От Гоголя до Бабеля

Как и Вениамин из романа Абрамовича, Менахем-Мендл склонен раздувать свои беды до библейских масштабов. Сожалея в одном письме о потере небольшого состояния, уже в следующем послании он вновь полон оптимизма. И только встретив его в другом цикле Шолом-Алейхема, мы понимаем, насколько ненадежен наш горе-коммерсант. Один из рассказов про Тевье-молочника («Химера») повествует о том, как покладистый Тевье доверяет своему дальнему родственнику (со стороны жены) Менахему-Мендлу крупную сумму денег, которую тот обещает выгодно вложить; заканчивается все, разумеется, крахом. Но несмотря на все свое донкихотство, Менахем-Мендл вызывает у читателя симпатию: он куда менее безумен, чем Вениамин Третий, и в нем меньше черт антигероя, чем у любого персонажа Гоголя.

Менахем-Мендл пишет жене о том, что происходит с ним на рынке нового типа: «Курсы прыгают вверх и вниз, как сумасшедшие, депеши летят туда и сюда, а люди носятся, как на ярмарке (yidn loyfn arum, vi oyf a у ar id), делают дела, получают прибыль, а среди них и я» [Sholem Aleichem 1972: 39; Шолом-Алейхем 1959, 1: 337]. При всей суматошности этого процесса единственные слова, которыми Менахем-Мендл может описать происходящее, относятся к провинциальной лексике штетла. Хотя ни Менахем-Мендл, ни Шейне-Шейндл не обращают особого внимания на полученные друг от друга письма, событиям, о которых они пишут, намеренно придается некоторое сходство, и читатель видит между ними связь. Возникает ощущение, что базар в Касриловке отзывается и бурно реагирует на малейшие изменения ситуации в Думе, на фондовом рынке или на Всемирном съезде сионистов. За счет этого еврейское мировоззрение высвобождается из узких рамок захолустного штетла и встраивается в глобальную картину быстро меняющегося современного еврейского мира. Менахем-Мендл – местечковый еврей и коммерсант – все еще напоминает гоголевского Янкеля, вечного торговца и посредника, но благодаря своим письмам он становится человеком, определяющим судьбу всей своей общины.

Персонажи Шолом-Алейхема так же растеряны и выбиты из привычной среды обитания, как и его читатели, видевшие, как быстро меняется мир вокруг них. Однажды судьба забрасывает Менахема-Мендла на собрание сионистов: «Я посетил пару заседаний сионистов (bay di hige tsionistn oyf di zasednaies), потому что хотел понять, что все это значит. Но они все время говорили по-русски – и подолгу. На мой взгляд, никому бы не стало хуже, если бы евреи говорили между собой на идише» [Sholem Aleichem 1972: 136; Sholem Aleichem 1969: 120]. Менахем-Мендл не может разобрать, о чем говорят русскоязычные просвещенные евреи, и единственный доступный его пониманию мир – это мир еврейской торговли. Хотя диалог между Менахемом-Мендлом и Шейне-Шейндл звучит наивными голосами простых мужчины и женщины, на самом деле он отображает куда более сложные отношения между традицией и современностью, штетлом и большим городом, чертой оседлости и сионизмом. Между 1892 и 1913 годами (последняя дата имела особое значение для русских евреев – это год, когда в Киеве проходил процесс по делу Бейлиса) Менахем-Мендл странствует по миру, посещая Одессу, Варшаву, Америку и Палестину Шолом-Алейхем адресовал этот цикл тем читателям, которые, как и сам Менахем-Мендл, интересовались переменами, происходившими в еврейском мире, но не могли увидеть их своими глазами.

Как и Абрамович в «Заветном кольце» (в редакции 1888 года), Шолом-Алейхем показывает разлом, пролегший между просвещенным писателем и жителями провинциального штетла. Импульсивный Менахем-Мендл, как и рассказчик Абрамовича Менделе-Книгоноша, предлагает читателю представить себе еврейский мир, не ограниченный одной Касриловкой. Такой призыв включить воображение чем-то напоминает диалог из рассказа Шолом-Алейхема «Семьдесят пять тысяч», происходящий между Янкевом-Иослом и его женой Ципойрой, когда Янкев-Иосл решает (ошибочно), что выиграл по облигации 75 000 рублей:

– Сколько же мы выиграли? – спрашивает она и смотрит мне прямо в глаза, будто хочет сказать: «Пусть только это окажется враньем, получишь ты от меня!»

– К примеру, как ты себе представляешь? Сколько бы ты хотела, чтоб мы выиграли?

– Я знаю? – говорит она. – Несколько сот рублей, наверное?

– А почему бы не несколько тысяч?

– Сколько это – несколько тысяч? Пять? Или шесть? А может быть, и все семь?

– А о большем ты, видно, не мечтаешь? [Sholem Aleichem 1917–1923, 16: 82; Шолом-Алейхем 1959, 4: 59].