«Любимые, ждите! Я вернусь…». Фронтовые письма 1941–1945 гг.

Ну, целую тебя крепко, пишу пока возможно чаще, отсюда и много отвлеченных мыслей – не исключена возможность, что скоро мне не удастся писать часто – могут начаться горячие денечки…

Твой Ж.

05.07.1943 г. …Теперь твои письма, милая Люлька, я получаю весьма аккуратно ровно через 7 дней, после того, как ты опустишь письмо в ящик, оно у меня в руках. Вчера получил от тебя письмо, датированное 28 июня. Это первое письмо, которое меня удовлетворило – в нем уже чувствуется бодрость и известная твердость. Ты, конечно, напрасно пишешь, что м.б. мне не понятно чувство матери и счастливого свойства забывать лишения и невзгоды, которые у меня действительно есть, не нужно смешивать с более серьезным – человеческим горем! Я, так же как и ты, никогда не забуду нашего мальчика и все эти одуванчики, желтые цветы, патефон и дядя точильщик – я бы мог прибавить еще целую кучу вещей, напоминающих об Алюньке, которые трогают меня до глубины души! Весь вопрос в том, как я реагирую на это. Все воспоминания эти вызывают у меня нежную улыбку, но отнюдь не нервную меланхолию. Но я вижу, что начинаешь смотреть на это моими глазами.

Ничего, моя славная, переживем это горе, покажем фашистской сволочи, что потеря любимого сына не может сломить советского человека! Эти шакалы сейчас пытаются опять наступать и с присущим их самохвальством, вероятно, кричат о взятии ими того места, где был Севастополь, не понимая, что сейчас Красная армия придерживается тактики уничтожения последних резервов Гитлера.

Мы сейчас все нервничаем – уже давно не воевали: со времени ранения, т. е. с апреля, я не был еще в боях – хочется опять скорее сесть за прицел, ноги поставить на педали пушки и пулеметов и обрушиться на гитлеровское зверье. Ах, как чудесно чувствуешь себя в машине, когда видишь перед глазами фрицев: готов сам выскочить из танка и бить, бить по морде немецкую сволочь. За три дня до ранения я привел свою машину к двум другим танкам, стоящим в 70 м от немцев, с разорванными миной гусеницами. И вот, каждый день, ранним утром, часов в 5, когда начинает светать, я садился на место артиллериста и терпеливо начинал ждать, наблюдая за лесом, и вот где-нибудь начинает шевелиться снег и осторожно высовывается рожа ганса с пулеметом или автоматом. Тогда с великой радостью начинаешь наводить пушки на него. После выстрела видишь, как на том месте, где был ганс, летят обломки деревьев, земля, а вместе с нею остатки бывшего ганса. Тогда сердце наполняется ликованием. Бывало, когда ганс, уцелев после разрыва снаряда, начинает, как заяц нырять по глубокому снегу – тогда подсечешь его длинней очередью из пулемета и… как говорят в Италии, «финита ля комедия».

Я молю судьбу, чтобы меня не убило до тех пор, пока мы не вступим на территорию Германии. Вот тогда мы припомним всяким Лизхен и Гретхен – любительницам чужого добра, писавших ободряющие письма своим бандитам муженькам! Ну, уж пусть не обижаются на меня немецкие маменьки, папеньки и женушки, если я найду у них хоть одну русскую вещь! Это будет последним днем их существования – моя пушка имеет прекрасные зажигательные снаряды! Жалеть их нечего, эти звери (пусть извинят меня уважаемые настоящие звери – лисички, олени, белочки и пр.) ведь и своих не жалеют – я в марте месяце был сам свидетелем мрачной картинки: под напором наших танков немцы спешно удрали, потеряв по дороге свои эрзац-валенки из войлока на деревянной подошве (по-русски их следует назвать просто говнотопами – простите за грубое выражение), эвакуировать санитарный пункт они не смогли, и я наткнулся на две кучи трупов – в одной пленные красноармейцы, очевидно, используемые на пункте – у каждого из них разнесен череп разрывной пулей. А дальше, в другой, гансы с повязками на различных частях тела – их умертвили более «гуманным» способом – просто отравили.

Ты не писала писем в Киргизию старикам? Напиши им, пожалуйста, хоть несколько строчек, и они… очень волнуются за тебя после постигшего нас горя – покажи им, что, несмотря на тяжесть утраты Алюньки, остаешься энергичной и занимаешься благородным делом воспитания ребятишек, которые, будучи еще такими маленькими, испытали не меньшее горе – потерю отца и матери.

Кстати, о развлечениях: с радио тебе определенно не везет, так же как и мне. Тебя оно преследует, а у нас в лесу его нет и я лишен этого удовольствия! У нас есть только патефонные пластинки, которые проигрываются на радиоле перед киносеансом. На днях у нас был смотр самодеятельности, в которой участвовал и я в качестве «председателя жюри конкурса на самого вежливого берлинца»…