«Любимые, ждите! Я вернусь…». Фронтовые письма 1941–1945 гг.

…Получил твой очередной треугольничик… Ты знаешь, Люлька, я никогда не любил жизнь как сейчас! Помнишь, в свое время… я бесился, жалуясь на бесцельность своего бытия! Как это смешно теперь! Вот здесь, в лесу, в грязи, под свист снарядов и пуль, я наслаждаюсь солнцем, зеленью, природой. А как хорошо, значит, будет после этой идиотской войны, навязанной немцами!.. Должен тебе сказать не хвалясь, до сих пор я не испытывал страха, хотя десятки раз стоял перед лицом смерти, наоборот, в тяжелых условиях у меня появляется какое-то любопытство, которое можно сформулировать в таких словах: «Удастся вылезти из этого переплета?» На днях у меня был случай: я пошел в разведку пешком, чтобы уточнить состояние наших танков на поле боя. Дошел до самого переднего танка, который был подбит в пяти метрах от развалин здания, в котором находились немцы. Войдя внутрь, я встретил там одного капитана из бригады, который пришел ночью с той же целью, что и я. Посидев часа 3 в танке, я занимался тем, что по старой памяти, глядел в прицел, подстреливал немцев, которые имели неосторожность высунуть нос из-за развалин. Потом решил идти обратно. Капитан сначала стал убеждать меня дождаться ночи, но, видя мою непреклонность, решил идти вместе со мною.

Я хотел вылезать через люк первым, но он опередил меня и, не успев по пояс высунуться из люка, был убит немецким автоматчиком, находившимся в 20–30 метрах. Через 5 минут полез я и, конечно, вылез живым и здоровым, хотя по мне автоматчик тоже стрелял. И вот любопытное состояние было у меня, когда я полез наружу. Я знал, что 90 шансов за смерть (немецкие снайпера бьют довольно точно, особенно с такого расстояния), 9 шансов за ранение и один шанс за благополучный выход – и вперед знал, что мне выпадает этот единственный шанс. Некоторые военные ругают меня за неосторожность и игру с судьбой, но я не могу усидеть в тылу, в спокойной обстановке, если мои товарищи в это время воют…

Все это я пишу тебе потому, чтобы ты поняла, почему нельзя наполнять душу свою отчаяниями, даже если мы понесли такую тяжелую утрату как смерть Алюньки![90] Не исключена возможность, я прямо тебе это говорю, что ты можешь получить, быть может через день после этого письма, извещение о моей смерти, ведь это война… Сейчас нужно думать не о погибших, а о борьбе за победу… Ты понимаешь, личное горе, как оно ни глубоко, сейчас должно отойти на второй план, ибо человек, который в наши дни думает только о том, как он несчастен, потерявши близкого, глядит, я бы сказал, эгоистом…

Все мои товарищи знают здесь, что у меня погиб сынок, но я рассказываю о нем с гордостью, я говорю, что кровавыми слезами плакали, и будут плакать десятки немцев передо мною за его смерть. Я много раз вспоминаю его проказы, проделки и говорю себе: за всю его коротенькую сознательную жизнь он был достойным своего отца. Я им горжусь, и буду всегда гордиться, но не плакать. События повернулись так, что сын погиб – я чувствую его товарищем по борьбе, ибо до последнего времени, он был преисполнен желания тоже бить немцев. Молодец Алюнька! был маленьким патриотом и пал жертвой этой Великой войны!

Может быть, я стал сейчас, фигурально выражаясь, жестоким, но очень уж очень много я видел смертей за это время. Видел, как люди гибли за Родину, защищая нашу землю и людей, а, следовательно, и тебя. Так не надо, значит, впадать в отчаяние! Если тебе жизнь не мила, иди на фронт. Помогай драться с немцами и тоже мстить за Алю! Прости меня за прямолинейные суждения, но таким меня сделала обстановка. Когда человек глядит постоянно в лицо смерти, он не может фальшивить. Но не думаю, что я вообще стал грубым, неотесанным и т. д. В моей душе сейчас больше лирики, чем когда бы то ни было.

… Стал часто видеть тебя во сне, красивой и нарядной, такой, какой я хочу тебя встретить. В долгие, теплые вечера сейчас для меня любимое занятие вспомнить о наших похождениях и мечтать о будущем…

Крепко целую тебя, твой живой и невредимый. Ж.