Любовь и разлука. Опальная невеста

– Пока ездите, князь-воевода подготовит московского гостя для похода. Возьмут его под белы рученьки и отправят потолковать с Чеботаем и его подручными тунгусишками.

Бабушка Федора поначалу и слышать не желала о том, чтобы отпустить внучку. И только когда Иван намекнул матери об опасности, нависшей над Марьей, бабушка уступила и даже начала торопить с поездкой. В день отъезда погода выдалась как на заказ. День был безветренным, плотный наст на Иртыше сиял под ярким солнцем, легкий морозец румянил щеки.

На льду реки стояли олени, пригнанные накануне. Марья подошла к одному из оленей, запряженному в нарты, погладила его по заиндевевшей морде, а он в ответ лизнул ее руку своим шершавым языком. Смешил дядя Александр, пытавшийся оседлать оленя. Рогатый зверь сгибался под тяжестью дяди и упрямо ложился на снег. Казаки втихую посмеивались над дворянином, потом один из них сжалился и крикнул дяде, что олень не лошадь – надо садиться не на слабую спину, а на крепкую шею. Дядя послушно пересел, и олень двинулся вперед. Но все равно дядя ехал верхом неуверенно, а когда забывал, что он не на коне и опускал ноги, то зарывался ими в снег.

Марья сидела на нартах, покрытых шкурами. Олени легко неслись по насту, позвякивая колокольчиками, подвешенными к шее. Рядом бежал остяк, правивший нартами, и время от времени покрикивал на оленя. Остяков она еще не видела и прежде всего поразилась их платью, пошитому из кожаных лоскутов. Кожа была тонкой и облегала остяка, как чешуя рыбу. На остановке она спросила одного из казаков, из чего пошито остяцкое платье, и с удивлением услышала, что из рыбьей кожи.

– Наипаче с налима, – пояснил казак, – такоже с осетра и стерляди одереша кожу и шьют их рыбьими жилами. Кожаны и чулки себе утворяют. Богатые шьют сапоги из оленьей кожи, а бедный человек и зимнюю лютость претерпевает в рыбьем кожане. Они привычные, государыня. Он бежит за нартами и тем согревается.

Марье показали Старую Сибирь, находившуюся верстах в двенадцати от Тобольского острога. Как она ни вглядывалась в заснеженный холм, не увидела и признака Кучумовой столицы. Только под горой горбились сугробы на сгнивших ермаковских стругах. По Иртышу были устроены ямские дворы, представлявшие собой одинокие юрты из врытых в землю бревен. Не было ни конюшен, ни сенников. Оленей распрягали и пускали кормиться на берег. Они ходили всю ночь и острыми копытами выкапывали мох из-под снега.

– Ловко! – восхищался дядя. – Олень сам кормится. А все-таки слаб рогатый зверь против коня. Надобно устроить сенники на ямах и коней завести. Луга тут, должно быть, отменные!

Казаки соглашались, что кони по здешним местам были бы сподручнее. Олень хорош для тундры, а здесь ему мало корма. В поисках мха олени разбредались далеко-далеко. Утром их искали по звону колокольчиков и иной раз не могли собрать до обеда. Получалось, что езды на оленях было всего несколько часов.

– Кони сподручнее, и луга добрые. Только косить некому, – вздыхали казаки.

С Иртыша свернули на речку Демьянку, пробивавшуюся через дремучий лес. По берегам стояли заснеженные деревья, как молчаливые часовые, охранявшие путь в белое царство. Когда-то эти места принадлежали большому сборному князцу Нимньюяну, или Демьяну, чей род угас. По казацким преданиям, Ермак Тимофеевич послал в эти края отряд над началом пятидесятника Богдана Брязги. На легких стругах они добрались до града, который был велми крепок, и в сборе там съехалось воевать до двух тысяч остяков, вогуличей и татар. Три дня казаки не могли взять крепость и уже думали возвращаться восвояси. Однако Демьянова рать дрогнула раньше. Лазутчик-чувашин донес, что остяки и вогуличи молились литому из золота божеству, которого называли Христом и русским Богом. Литой Бог сидел в чаше с водой, а кругом горел жир и курилась сера аки в аду. Вогуличи и остяки ворожили, и у них выходило, что лучше сдаться живыми, – на том и порешили.

На небольшой поляне на берегу Демьянки стояло зимовье – приземистая избушка, едва различимая под огромным сугробом снега на крыше. Зимовье было обитаемым, из заволоков тянуло дымком, запах которого разносился далеко по речке.

– Однако Петр засел с аманатами, – высказал предположение один из казаков.

– Петруха здесь? – обрадованно вскричал дядя Александр и, ударив ногами по мохнатым оленьим бокам, рванул через глубокий снег к зимовью.

– Эй, поопасайся! – раздались вслед ему встревоженные выкрики казаков.

Тишину зимнего леса разорвал оглушительный выстрел пищали. Дядя кубарем слетел с оленя и крикнул из сугроба:

– Петруха, окстись! Свои!

– Алексашка? Ты? – неуверенно спросили из зимовья.

– Пошто товарища чуть не застрелил?

Дверь избушки приоткрылась, на пороге возник сын боярский Петр Албычев с дымящейся пищалью в руках. Увидев Александра, он опустил пищаль и в сердцах сказал:

– Благодари Господа, что я стрелял для острастки по снегу. Увидел человека на олене, подумал, что остяк, и решил пугнуть. Однако, Алексашка, помни сибирский обычай – не суйся дуриком к аманатской избе.