Магический мир. Введение в историю магического мышления

Эта узость нашего современного историографического горизонта отчетливее всего отображается в том особом душевном складе, который известен под именем экзистенциализма. Общей предпосылкой для всех авторов-экзистенциалистов выступает ограниченность и конечность индивида или, другими словами, «человек, заключенный в неизъяснимо конечном горизонте, в средоточии уничиженного мирского существования». Подобная ограниченность присутствия предстает как данность, происхождение которой страшно и покрыто мраком, как некое здесь или теперь, не зависящее от меня, как индивидуация, принимающая форму нисхождения, descensus, или падения. Поэтому и говорят об искусственности, рудиментарности, «бытии-всегда-моим» «вот-бытия», которому соответствует «долженствование», необходимо предполагаемое индивидуацией[330]. В действительности в совокупности этих форм опыта и этих конструкций отражается лишь наш историографический долг, еще не оплаченный, перед той магической эпохой истории, когда «вот-бытие» оставалось лишь возможностью для человека, пребывающей в становлении, in fieri, и присутствие было лишь целью и задачей, драмой и проблемой. Мы являемся пленниками культурной ограниченности, для которой обусловленное присутствие рассматривается как грех, однако в «магическом мире» именно обусловленное присутствие выступает как спасение, а магический грех («злокозненность») заключается в рискованном стирании границ. Греко-христианская антропология и антимагическая полемика, присущие нашей цивилизации по самой ее природе, образовали пропасть и предопределили разрыв между ней и магической эпохой. Оттого «вот-бытие» и предстает ныне как всегда уже данное, как данное человеку от природы, как если бы человек просто нашел его, а не создал сам, а значит, как нечто непознаваемое, иррациональное, таинственное в высшем смысле этого слова. Да и в самом деле: как мог бы человек найти основание для того, что будто бы совершенно не подлежит творческой активности человека? Но как только мы преодолеваем внутреннюю ограниченность нашего современного исторического сознания, нашему взору открывается магический мир как такая форма цивилизации, в которой «вот-бытие» личности предстает как результат опосредствования, в которой границы самосознания все еще продолжают расширяться, а прежняя его ограниченность становится предметом осмысления. «Вот-бытие» выступает теперь в своем подлинном обличье, как «данность меня мне самому в человеческой истории», как культурное достояние, завоеванное на пути борьбы, опасностей, поражений, компромиссов, побед и наконец – как решение и как выбор, доныне заявляющие о себе в наших решениях и актах выбора. Посредством истории магии, темное «я», брошенность нашего «вот-бытия» и сопряженный опыт падения и греха лишаются своей мнимой абсолютности и включаются в исторический процесс, конкретным формообразованием которого они являются. Другая эпоха, исторический мир, отличный от нашего, магический мир, совместно действуют в стремлении обосновать индивидуальность, бытие-в-мире, присутствие, поэтому то, что для нас является данностью или фактом, в ту эпоху, в тот исторический период оставалось лишь задачей и созревало как результат[331].