Максим Литвинов. От подпольщика до наркома

Но главной его надеждой оставался советско-французский пакт, подписание которого должно было состояться совсем скоро. Однако 9 октября планам Литвинова был нанесен серьезный удар. Когда Луи Барту встречал в Марселе югославского короля Александра, на них устроили покушение хорватские фашисты-усташи. Хотя их целью был король, сразу же пошли слухи, что Барту, мешавшего планам Берлина, «заказала» немецкая разведка. Как бы то ни было, место убитого занял Лаваль, что, по словам французского посла в Москве Шарля Альфана, вызвало у Литвинова «большую тревогу» – он опасался, что новый министр будет настроен к СССР менее благоприятно. Так и случилось: в первые же дни Лаваль, по сообщению М. Розенберга, хоть и пообещал сохранить прежний курс в отношениях с Советским Союзом, решил одновременно «стремиться к соглашению с Германией, ибо мир в Европе невозможен без франко-германского соглашения»[494].

Нарком ответил Розенбергу предположением, что Лаваль хочет использовать сближение с Москвой «только с целью запугать Германию, чтобы добиться от нее большего количества уступок; другими словами, Франция всего лишь шутит с нами»[495]. Позже он называл Лаваля «настоящим жуликом, отчаянным карьеристом, врожденным предателем»[496]. Надежды на союз с Францией таяли на глазах, хотя в ноябре Литвинову удалось добиться подписи премьера Думерга под протоколом, который обязывал обе стороны не заключать с третьими странами соглашений, которые могли бы повредить планам Восточного пакта. Но тут во Франции пришло к власти новое правительство Фландена, отказавшееся даже от этого скромного документа. А оставшийся министром Лаваль, выступая перед сенатом, назвал франко-германское сближение «эффективной гарантией мира».

Лаваль хотел также соглашения с Муссолини и в январе 1935 года посетил Рим, подписав договор об обмене Италии и Франции частями их африканских колоний. Тогда же он косвенно поддержал претензии Италии на окруженную ее колониями Эфиопию (Абиссинию) – дуче мечтал о завоеваниях, и отсталая полуфеодальная страна казалась ему отличной целью. Получая сообщения об этом, Литвинов понимал, что в случае нападения Италии на Эфиопию Москве не удастся сохранить с ней нормальные отношения, зато Гитлер охотно примет Муссолини в свои объятия. Возможный союз двух фашистских держав делал мир в Европе еще более хрупким.

1 ноября 1934 года Литвинов направил Сталину информационное письмо, где предсказывал: «Вероятнее всего, Германия будет искать выхода накопляемой ею военной энергии в направлении Прибалтики, СССР и Украины через Румынию, иначе говоря, она будет выполнять план Розенберга и самого Гитлера, изложенный в программной книге «Моя борьба». Она при этом может вполне рассчитывать на поддержку по крайней мере Японии, Польши и Финляндии»[497]. Отвечая на вопрос, как СССР должен бороться с этим, он настаивал на оборонном союзе с Францией – хотя бы затем, чтобы она не заключила аналогичный союз с Германией. 2 ноября нарком направил Политбюро новые рекомендации, советуя заключить Восточный пакт с Франций и Чехословакией, даже если к нему не присоединятся другие страны. Вскоре эти предложения были одобрены Политбюро.

Подписание советско-французского пакта о взаимной помощи в Париже. 2 мая 1935 г. (Из открытых источников)

Хотя авторитет Литвинова в области внешней политики еще оставался бесспорным, на VII съезде Советов в январе 1935 года с докладом о внешней политике выступил не он, а Молотов, заявивший, что СССР не может положиться на союз с Францией: «Если наша внешняя политика ясна и устойчива, то этого нельзя сказать про страны, где происходят под теми или иными влияниями частые смены правительства, где одна буржуазная партия сменяет другую у руля власти. Всем известны, например, существенные изменения и зигзаги, которые имели место в течение отчетного периода в политике определенных стран и которые сказались на наших внешних взаимоотношениях»[498]. При этом Молотов делал реверансы Берлину, говоря, что «у нас всегда были и остаются хорошие отношения с Германией» и что «Советский Союз полон глубокого желания развивать свои отношения со всеми странами, включая государства с фашистскими режимами»[499]. Вероятно, это было сказано не по собственной инициативе, а по желанию Сталина, который, видя неудачу Восточного пакта, пытался использовать оставшиеся возможности для примирения с Гитлером.

Литвинов и Сталин. 29 марта 1935 г. (Из журнала «Огонек». 1936. № 19–20)

* * *