Максим Литвинов. От подпольщика до наркома

На «съезде победителей» Литвинов не выступал, хоть и был впервые избран членом ЦК, но основные положения его декабрьской речи повторил в своем докладе Сталин. Он согласился с тем, что «дух Рапалло» мертв, но отказался признать, «что СССР ориентируется теперь на Францию и Польшу, что из противника Версальского договора он стал его сторонником» [479]. По словам вождя, дело было не в изменении советской политики, а в поведении Германии, повторявшем «политику бывшего германского кайзера, который оккупировал одно время Украину и предпринял поход против Ленинграда». В заключение он высказал тот же тезис, что и Литвинов – Советский Союз готов возобновить дружбу с Германией, но только на основе взаимности.

Трудно сказать, насколько тогда совпадали мысли Сталина и его наркома по иностранным делам, но советская внешняя политика явно переориентировалась на Францию. 9 февраля 1934 году ее новым министром иностранных дел стал Луи Барту. Он был известен как консерватор и противник СССР, но теперь ситуация заставила его пойти на сближение с Москвой и Литвиновым, который высоко ценил этого опытного политика и позже говорил о нем: «Его публичные выступления отличались прямотой, серьёзностью и убедительностью. Он не прибегал к дипломатическим фразам в ущерб смыслу и ясности своих выступлений… Благодаря его уму, остроумию и всестороннему образованию беседы с ним доставляли всегда истинно эстетическое наслаждение»[480]. Однако в первое время Барту и его премьеру Г. Думергу было не до отношений с СССР – Франция переживала политический кризис после попытки правого путча 6 февраля, который привел не только к смене правительства, но и к сплочению левых сил. Угроза фашизма заставила Коминтерн выпустить директиву, требующую от компартий отказаться от вражды с социалистами и другими левыми и объединяться с ними в «народные фронты».

Пока французы тормозили рассмотрение пакта о взаимопомощи, Литвинов пытался урегулировать отношения с Польшей. Режим «санации», возглавляемый Пилсудским, был непримиримо враждебен СССР, но германская угроза тревожила и его – однако выход поляки решили искать в сотрудничестве с Гитлером. Сторонник этой линии Юзеф Бек дважды ездил на переговоры в Берлин, и 26 января было объявлено о подписании Польшей пакта о ненападении с Германией. 13 февраля Бек прибыл в Москву, где Литвинов поинтересовался у него, почему Гитлер вдруг захотел заключить пакт с Польшей, на что получил горделивый ответ: «Германия убедилась, что Польша не является маленьким сезонным государством, каковым его раньше считали, и поэтому чувство реальности подсказывает большее внимание к ней»[481]. Нарком высмеял эту версию, указав, что «о стремлениях гитлеровцев мы судим по прежней гитлеровской литературе, а не по тем политическим речам, которые Гитлер теперь произносит, переключаясь на пацифистскую фразеологию». На это Бек самонадеянно ответил, что Германия не представляет непосредственной угрозы для Польши, и Литвинов не прав, «заглядывая слишком далеко в будущее»[482].

В результате Советский Союз потерял надежду на участие Польши в каком-либо оборонительном пакте против Гитлера. На самом старте политики коллективной безопасности ей был нанесен серьезный удар. Об этом Литвинов написал в Политбюро, предположив даже, что поляки заключили секретное отношение с нацистами против СССР и будут теперь пытаться замаскировать его демонстрацией добрых намерений. Он предлагал использовать эти обстоятельства: «Эта маскировка демобилизует польское общественное мнение в отношении нас и в будущем несколько осложнит переход Польши к открытой враждебности по отношению к нам»[483]. Правда, появился шанс на соглашение с Румынией – в феврале полпред в Греции Яков Давтян встретился с румынским министром иностранных дел Николае Титулеску, прощупав возможности взаимных уступок. Но на либерального министра давили правые, фашистские силы – они подняли голову по всей Восточной Европе, мешая ее присоединению к «Восточному Локарно», как прозвали гипотетический пакт о ненападении.

Встреча Литвинова с министром иностранных дел Польши Ю. Беком. 13 февраля 1934 г. (Из открытых источников)

Главной надеждой Москвы оставался союз с Францией, который она старалась ускорить, предъявляя доказательства агрессивных намерений Берлина. Например, 28 марта Литвинов предложил Германии совместно гарантировать независимость прибалтийских государств, от чего Гитлер наотрез отказался. Об этом нарком сразу оповестил французский МИД, сообщив М. Розенбергу: «Мы хотели либо заставить немцев связать себя обязательствами в отношении Прибалтики (что мы всерьез не считали возможным), либо разоблачить ложные и лицемерные пацифистские заявления нацистов. В этом мы преуспели. На переговорах с Барту вы должны, даже в случае отзыва предложения Бонкура в результате позиции Польши, убедить его в нашем желании сближения с Францией и сотрудничества в обеспечении мира»[484].