Максим Литвинов. От подпольщика до наркома

В канун конференции, 27 марта, в Москве открылся XI съезд партии, на котором Ленин много говорил о будущем важном событии: «Мы идем в Геную с практической целью – расширить торговлю и создать условия, при которых бы она наиболее широко и успешно развивалась. Но мы отнюдь не ручаемся за успех Генуэзской конференции. За это ручаться было бы смешно и нелепо. Я должен сказать, что при самой трезвой и осторожной оценке возможностей, которые Генуя сейчас представляет, все-таки, думаю, не будет преувеличенным сказать, что этой своей цели мы добьемся»[289]. Съезд оказался последним, на котором присутствовал Ленин, – в мае он перенес первый инсульт, а в конце года слег окончательно, перебравшись из Кремля в подмосковные Горки под наблюдение врачей. Тот же съезд избрал генеральным секретарем ЦК Сталина – эта чисто техническая, как казалось тогда, должность стала для «чудесного грузина» трамплином в рывке к власти, завершившемся к начале 1930-х годов его полной победой.

А пока что Литвинов занимался подбором сотрудников делегации и ее технической подготовкой. Поскольку на конференции затрагивались юридические вопросы, он включил в список участников заведующего правовым отделом НКИД Андрея Сабанина[290]. Заместителем генерального секретаря делегации Воровского определил Бориса Штейна – одного из первых членов будущей «литвиновской плеяды» дипломатов. В свои секретарши взял юную Елену Крыленко, сестру известного большевика, которая в Генуе влюбилась в американского писателя Макса Истмена и уехала с ним в Штаты. Состав делегации уже был слишком велик, и Литвинову пришлось отказать самому Ленину, который просил взять в Геную дочь обожаемой им Инессы Арманд: «До конца своих дней Литвинов не мог себе простить, что не выполнил просьбы Владимира Ильича»[291].

На нем лежала и забота о внешнем виде делегатов, которые были одеты как попало – некоторые из протеста против «буржуев» действительно нарядились в косоворотки. Для менее принципиальных портной Наркоминдела Журкевич сшил элегантные костюмы из добытого где-то материала. Сам Литвинов поехал все в той же английской тройке, и американский журналист Эмери Келен позже вспоминал: «Когда я встретился с ним первый раз – это было в Генуе на конференции, – Литвинов был одет весьма плохонько. На нем был какой-то старый костюм, не очень хорошо подогнанный»[292].

Советская делегация выехала на поезде из Москвы 29 марта и 6 апреля через Берлин и Мюнхен добралась до Генуи, где ей был отведен роскошный отель «Палаццо империале». Конференция открылась 10 апреля в старинном дворце Сан-Джорджо, о чем Б. Штейн рассказывает так: «В зале расположились делегаты, эксперты и секретари. На хорах журналисты и частная публика, которую пускали по билетам. В зале все гудело, и он напоминал настоящий улей. Все делегации уже были на местах. Открывается самая дальняя дверь. Первым в зал вошел Чичерин, а за ним все остальные члены советской делегации. Моментально жужжание прекратилось, наступила мертвая тишина. Слышно было только щелканье затворов фотоаппаратов, и вспыхивал магний. Все снимали советскую делегацию. И вдруг увидели, что мы одеты, как все… Постепенно улеглось всеобщее волнение, и открылась конференция»[293].

Литвинов позирует журналистам на Генуэзской конференции. (Нац. биб-ка Франции)

Корреспондент коммунистической «Юманите» Робер Лафон описал обстановку первого дня конференции с юмором: «Боши вошли в зал заседания, причем к ним совершенно не применяли правил о военнопленных. Вошли большевики, и именно вошли, а не вползли на коленях с веревкой на шее и с челом, посыпанным пеплом»[294]. Председателем был избран хозяин мероприятия – премьер Италии Луиджи Факта, но тон на конференции задавали Ллойд Джордж, французский премьер Раймон Пуанкаре и его министр иностранных дел Луи Барту[295]. В первые же дни советской делегации предъявили решение комитета экспертов, согласно которому от России потребовали уплаты 18,5 млрд золотых рублей довоенных и военных долгов. В ответ на это Литвинов зачитал длинный список ущерба, нанесенного стране интервенцией, сумму которого весьма произвольно определили в 39 млрд золотых рублей. Среди прочего в нее входили золото на 567 млн рублей, вывезенное в 1915–1916 годах в Англию, и золото на 120 млн рублей, отправленное в Германию в 1918 году. Чуть позже советские представители «великодушно» предложили признать довоенные (но не военные) российские долги и отдать национализированные предприятия в концессию или аренду их бывшим собственникам, но только в обмен на признание Советского государства де-юре и предоставление ему кредитов. Тогда же Чичерин выдвинул – вероятно, с подачи Литвинова – предложение начать переговоры о всеобщем разоружении европейских государств.

На Генуэзской конференции. (Из открытых источников)