Максим Литвинов. От подпольщика до наркома

Американцы требовали для представителей АРА и других организаций свободы передвижения и доступа к голодающим, но Литвинов отвечал, что любого американца, который вместо помощи будет заниматься политической или коммерческой деятельностью, немедленно вышлют из страны. В конце концов Гувер уступил – 20 августа был подписан договор об открытии в голодающих районах столовых АРА, где могли получать помощь больные и дети до 14 лет, при этом выносить еду из столовых не разрешалось. Несмотря на ограничения, это был успех советской политики, которым Литвинов тут же воспользовался – при подписании договора он заявил, что это первое соглашение между Советской Россией и США, за которым, без сомнения, последуют другие. Правда, жена говорила ему: «Печально, что нам пришлось просить помощи у США», – на что он ответил: «Хорошо, что ты тоже переживаешь за честь России»[279].

После этого АРА оперативно развернула в разных районах страны сеть столовых, где вскоре стали получать питание не только дети, но и взрослые. Первый корабль с продовольствием прибыл в Петроград 1 сентября, а уже на другой день общественники из Помгола были арестованы ЧК и отданы под суд; от казни их спасло только заступничество великого норвежца Фритьофа Нансена, тоже помогавшего голодающим. Ленин в письме секретарю ЦК Молотову от 23 августа предложил организовать силами ЧК тщательный контроль за прибывающими в Россию иностранцами. Однако дело было сделано – за два года международной помощи было спасено от голодной смерти 10 млн человек (таково число тех, кто регулярно получал питание в столовых АРА и лругих благотворительных организаций). На это было потрачено 78 млн долларов, из которых 28 млн выделило правительство США, 13 млн – Советская власть, остальное – различные благотворительные фонды[280]. Хотя в СССР значение американской помощи всячески преуменьшалось, она укрепила отношения двух стран и симпатии их народов друг к другу.

В канун завершения миссии АРА, 16 июня 1923 года, представители США в Москве дали неофициальный ужин, на котором присутствовали как Литвинов, так и его шеф Чичерин. Последний произнес хвалебную речь в адрес американцев, особо выделив главу гуманитарной миссии полковника Хаскелла, который «выполнил свою ответственную и трудную задачу в России с таким тактом и непревзойденным умением, с такой энергией и преданностью делу, что оставил после себя самые добрые воспоминания»[281]. В завершение он выразил надежду, что США «с их неисчислимой техникой и гигантским производством» вступят с Россией во взаимовыгодные экономические отношения, но этого пришлось ждать еще 10 лет.

Плакат АРА. 1921 г. (Из открытых источников)

Новый успех Литвинова привел к тому, что его стали все чаще вызывать в Москву для участия в заседаниях Совнаркома. Так, 23 августа он участвовал в подготовке приемки тех паровозов, что все-таки были построены в Германии и Швеции по заказу миссии Ломоносова. А 13 сентября решался вопрос о предоставлении концессии в Сибири шотландскому миллионеру Лесли Уркварту, до революции владевшему там горнодобывающими предприятиями.

Вопрос о возвращении в страну иностранных концессий стал подниматься с началом нэпа; активным сторонником этого был Красин, доказывавший, что иначе Россия не сможет возродить свое промышленное производство. Несмотря на его поддержку Уркварта, концессию тому так и не дали, но обсуждение этого вопроса подтолкнуло правительство к разрешению других концессий. Приехав тогда в столицу, Литвинов узнал о своем отзыве из Таллина, но вскоре вернулся туда еще раз. Ему нужно было забрать семью и доделать незавершенные дела – в частности, он добился обмена 167 эстонских коммунистов на 247 эстонцев, заключенных в советские тюрьмы. В середине октября он сдал полномочия новому полпреду Вадиму Старку и окончательно вернулся в Москву.

Глава третья Между Генуей и Гаагой

Освоем изменившемся положении в НКИД Литвинов писал: «В отсутствие Карахана сотрудничество с Чичериным вполне наладилось; он предоставил мне полную свободу действий по управлению аппаратом и руководству западными делами, оставив за собой лишь восточные дела да, конечно, редактирование телеграмм Росты (впоследствии Тасса). Мало интересовался я и мелочными делами в сношениях с Прибалтикой, которые предоставил члену коллегии (Менжинскому, затем Ганецкому, Коппу, Стомонякову). Меня по-прежнему интересовала преимущественно проблема восстановления сношений с западным миром или, скорее, ускорения процесса»[282]. Процесс уже начался – еще в марте 1921 года Красин подписал в Лондоне англо-советское торговое соглашение, после чего такие же соглашения были заключены с Германией, Норвегией и Италией.