Максим Литвинов. От подпольщика до наркома

Дебютным выступлением Литвинова могла стать Всемирная экономическая конференция в июне 1927 года, но не стала – по решению Политбюро туда отправились Сокольников и председатель Центрального статистического управления Валериан Осинский. Они по советской привычке внесли радикальные предложения: всеобщее разоружение, предоставление свободы колониям, улучшение положения рабочих, отмена всех ограничений в мировой торговле – прежде всего, конечно, направленных против СССР. Многие отметили, что советские делегаты много говорят о мире и взаимовыгодном сотрудничестве, сделав из этого вывод, что большевики отошли от идеи мировой революции. Слушать утопичные советские инициативы никто не стал, и конференция закончилась без особых результатов, о чем Осинский в интервью «Известия» сказал: «Решения конференции были крайне абстрактными и необоснованными, но благодаря участию в ней Советский Союз установил контакт со многими буржуазными странами… что, несомненно, принесет пользу в будущем нашим торговым представительствам за рубежом»[347].

Сельское хозяйство СССР тогда было на подъеме, приближаясь к довоенным показателям, и правительство готовилось наращивать экспорт зерна и других продуктов. Но в том же 1927 году власти снизили закупочные цены на зерно, что привело к нехватке хлеба в крупных городах и почти полной остановке экспорта. В этих условиях Чичерин посоветовал Сталину ослабить монополию внешней торговли и допустить иностранные компании к прямым закупкам продовольствия в СССР. Красин уже не мог возражать против этого – он умер в Лондоне в конце прошлого года после тяжелой болезни. Провал хлебозаготовок 1928 года стал одной из причин свертывания нэпа и начала коллективизации. Еще одним его следствием стали первые процессы «вредителей», на которых власть попыталась возложить вину за неудачи в экономике. Весной 1928 года были арестованы десятки руководителей и работников донбасских шахт, включая пятерых немецких инженеров, что вызвало очередное обострение отношений с Берлином. В итоге, несмотря на суровые приговоры обвиняемым на «Шахтинском процессе», немцы были помилованы, а некоторых освободили еще до суда.

Недовольство Сталина примирительной позицией Чичерина в этом деле (он с самого начала просил освободить арестованных немцев) ослабило позиции наркома в его борьбе с Литвиновым, которая к тому времени снова обострилась. Невозвращенец Г. Беседовский, неизбежно сгущая краски, пишет: «Литвинов вел эту борьбу, не стесняясь в средствах. Он открыто третировал Чичерина перед чиновниками Наркоминдела, отменял его распоряжения, зачеркивал на официальных докладах его резолюции и ставил свои. Весь аппарат Наркоминдела принял участие в этой борьбе, разделившись на две группы: «чичеринцев» и «литвиновцев», причем обе группы вели борьбу, очень мало заботясь об интересах работы»[348].

Беседовский с нашим героем почти не общался, поскольку работал за рубежом, а в 1929 года, обвиненный в растрате, бежал из полпредства в Париже. Однако в своем описании Литвинова он воспроизводит мнение его противников в НКИД – отмечая, впрочем, и положительные качества замнаркома: «С большой практической сметкой, пониманием людей и реальных интересов сегодняшнего дела, Литвинов отличается в то же время полным отсутствием кругозора, неумением ориентироваться в вопросах большой политики, примитивным отношением к иностранным дипломатам. <…> В переговорах Литвинов проявлял основные черты своего характера: грубость, наглость и уважение к тем, кто не боится этой грубости и наглости… Политических идей у Литвинова нет. Перед ним только узковедомственные интересы Наркоминдела. В границах этих интересов он бывает чрезвычайно изворотлив, гибок и проявляет несомненное чутье государственного деятеля»[349]. Еще раз подчеркнем, что эту характеристику Беседовский дает с чужих слов, да и относится она к Литвинову 20-х годов – понимание большой политики, отмеченное многими, пришло к нему позднее.

Н. Крестинский провожает Литвинова в Женеву. Ноябрь 1927 г. (Из открытых источников)