Максим Литвинов. От подпольщика до наркома

В ответ на критику советских предложений Литвинов заметил: «Нам говорят, что вооруженные народы безопаснее друг другу, чем безоружные. В это, конечно, можно поверить, ибо верить можно во все, но понять это немножко трудно». Свою полуторачасовую речь он завершил очередным пропагандистским пассажем: «Какова бы ни была участь нашего проекта на данной сессии Подготовительной комиссии, мы продолжаем верить, что всеобщее и немедленное разоружение является единственной эффективной гарантией мира, отвечающей не только отдаленным идеалам, но и насущным современным требованиям человечества»[360]. Он говорил по-английски, и лорд Кашенден, слушая едкую критику, то краснел, то бледнел. Луначарский уверял, что после выступления «советская делегация наслушалась многих поздравлений, иногда самых неожиданных людей». Вероятно, это объяснялось тем, что среди обычной скуки заседаний участники смогли насладиться остротами Литвинова. В Москве тоже были довольны – на следующий день глава делегации получил из Москвы шифровку: «Инстанция считает, что Ваша речь была образцовой».

В конце марта сессия закрылась, так ничего и не решив. Литвинов вернулся в Москву и 21 апреля выступил с докладом на III сессии ЦИК СССР. Свою пикировку с лордом он не пересказывал, зато заявил, что на Западе идет подготовка к новой войне: «Под прикрытием пацифистской фразеологии о гарантиях безопасности, о пактах о ненападении опять совершаются такого же рода политические комбинации, какие являлись плодом упражнений довоенной дипломатии… Мирной политики Советского правительства такого рода средства борьбы изменить не могут. Пока другие государства занимают столь непримиримую позицию в вопросе о разоружении, мы, конечно… будем зорко следить за всеми движениями наших многочисленных врагов»[361]. На самом деле он вряд ли так думал и говорил скорее то, что от него хотели услышать. Советское руководство постоянно убеждало народ в неизбежности войны с «мировым империализмом» и в самом деле готовилось к ней. Этому способствовали и угрозы, доносившиеся с Запада, но реальных планов нападения на СССР тогда никто не вынашивал. Тем более что борьба внутри советского руководства на время прекратилась, а его противники внутри страны не имели существенной поддержки в массах.

В мае 1928 года советские газеты скромно отметили десятилетие пребывания Чичерина на посту наркома по иностранным делам. Юбиляр не слишком радовался – он отказался участвовать в торжествах, а вскоре снова обратился в Политбюро с просьбой освободить его от должности и опять получил отказ. В июле ему пришлось распрощаться с другом Брокдорфом-Ранцау; смертельно больной, тот уехал умирать на родину. Тогда же нарком снова, в последний раз, столкнулся с Литвиновым из-за разного подхода к пакту Бриана – Келлога. Пакт готовили министр иностранных дел Франции Бриан и госсекретарь США Фрэнк Келлог; он провозглашал отказ участников от нападения на другие страны, но не предусматривал никаких мер контроля и был скорее декларацией, чем реальным международным соглашением. Несмотря на это, его окружили шумной рекламой, и Литвинов счел полезным присоединиться к переговорам о подписании пакта, к которым Советский Союз вначале не был допущен.

Литвинов в своем кабинете в 1929 г. (Из открытых источников)

Чичерин выступил против этого, считая, что западные страны хотят сделать из пакта орудие изоляции СССР. Однако в Политбюро придерживались другого мнения, и 5 августа наркому пришлось согласиться в интервью на присоединение к пакту, если Москва получит соответствующее приглашение. 9 августа он написал Сталину большое письмо, в котором снова попросился в отставку «ввиду личных отношений с рядом дипломатов». Он не хотел снова уезжать на лечение в Германию, как советовали врачи, и предлагал вместо этого направить его в «культурно-просветительную область» – например, библиотекарем. На свое место он предлагал Молотова, Микояна, даже Орджоникидзе, но только не Литвинова. Ему снова не пошли навстречу и в сентябре все же отправили на лечение; к своим обязанностям он уже не вернулся.

Исполнять обязанности наркома опять стал Литвинов, уже прочно вошедший в права хозяина НКИД. 27 августа пакт Бриана— Келлога был подписан, и Франция официально предложила СССР присоединиться к нему. 30 августа Литвинов в интервью «Известиям» выразил согласие на это, но отметил очевидное – в пакте отсутствуют любые обязательства подписавших его стран. «Тем не менее, поскольку Парижский пакт объективно накладывает известные обязательства на державы перед общественным мнением и дает Советскому Правительству новую возможность поставить перед всеми участниками пакта важнейший для дела мира вопрос – вопрос о разоружении, разрешение которого является единственной гарантией предотвращения войны, Советское Правительство изъявляет свое согласие на подписание Парижского пакта»[362].