Максим Литвинов. От подпольщика до наркома

В январе 1930 года Чичерин вернулся в Москву, но не к своим обязанностям. Сталин больше не удерживал его в должности, понимая, что здоровье наркома окончательно подорвано и во главе НКИД необходим другой человек. Фамилия его была известна, но с назначением тянули до 21 июля. В тот день Литвинова, проводившего коллегию наркомата, неожиданно вызвали в Кремль. Вернулся он часа через полтора и сообщил коллегам, что на Политбюро решился вопрос о назначении наркома. На вопрос Стомонякова, кого назначили, спокойно ответил: «Меня, конечно» – и продолжил заседание.

Никаких торжеств по этому поводу не было; Чичерин своего преемника не поздравил и после своей отставки ни разу не приехал в наркомат. Он оставил письмо-завещание, где сетовал на «ужасное ухудшение государственного аппарата»: «Демагогия стала совсем нестерпимой. Осуществилась диктатура языкочешущих над работающими»[395]. Там же он привычно ругал Литвинова и предлагал – зная, что его не послушают, – назначить наркомом В. Куйбышева. В отставке он жил уединенно в компании книг и любимого Моцарта; когда к нему приходили по каким-нибудь делам, говорил из-за двери: «Чичерина нет, он умер». Однако умер он только 7 июля 1936 года от кровоизлияния в мозг. Прощание в конференц-зале НКИД было многолюдным, но Крестинский на нем покритиковал покойного – возможно, по указанию сверху. Литвинов на похороны не пришел, однако позже вспоминал Чичерина как «выдающегося дипломата».

22 июля в газетах появилось постановление Президиума ЦИК СССР о назначении Литвинова и утверждении новой коллегии НКИД в составе первого замнаркома Крестинского, второго зама Карахана и члена коллегии Стомонякова. Назначенцев Чичерина новый нарком не тронул – только Карахана в 1934 году отправили полпредом в Турцию. 25 июля Литвинов провел первую пресс-конференцию – это было в особняке Саввы Морозова на Спиридоновке (ныне Дом приемов МИД), где через несколько лет ему предстояло поселиться. Беседу он вел по-английски, поскольку журналисты были в основном иностранными. На вопрос, не приведет ли его назначение к изменению советской внешней политики, он ответил: «Смена руководителей ведомств в Советском государстве не может иметь такого значения, как в капиталистических странах… В стране диктатуры пролетариата, где рабочие и крестьяне полностью и нераздельно осуществляют свою власть, внешняя политика целиком определяется волей рабоче-крестьянских масс, находящей свое выражение в решениях Советского правительства»[396].

Большинство сотрудников наркомата встретили назначение Литвинова с одобрением. Один из них, будущий невозвращенец Владимир Соколин (Шапиро), писал: «Под руководством Литвинова изменился жизненный ритм. Мы успевали сделать больше, но за меньшее время. Рабочие часы были известны заранее. Прихоти, неожиданные поступки, несуразные причуды были отменены. Конечно, в нашем деле были неизбежны разные неожиданности, но текущая работа была отлажена, строго распределена и точно контролировалась, без обескураживающих причуд. У нас было право спать ночью и обязанность работать, не изображая лихорадочную деятельность. Переходы от дружелюбного тона к истеричному остались только в анекдотических воспоминаниях. Установился суровый, но единственно практичный и эффективный стиль, без вызывающей оторопь драмы»[397].

Среди многих отзывов о работе наркома есть и свидетельства иностранцев – например, известного американского журналиста Луиса Фишера[398]: «Обладая большим умом, Литвинов резко критиковал ошибки и глупости своих подчиненных, и те боялись идти к нему на доклад. Но они восхищались им, и он был лоялен к ним, и многие из них оставались в наркомате долгие годы»[399]. Проницательный Фишер, хорошо знавший Литвинова, оставил любопытный отзыв о его взглядах: «Максим Литвинов – холодный большевистский реалист. Лозунги никогда не вводили его в заблуждение, он отбросил все иллюзии. «Перспектива мировой революции исчезла в ноябре 1918 года», – говорил он мне»[400].

Постановление Политбюро об утверждении Литвинова наркомом по иностранным делам. 21 июля 1930 г. (РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 163. Д. 841. Л. 119)