Максим Литвинов. От подпольщика до наркома

Литвинов выступал на сессии и в ее подкомиссиях едва ли не каждый день, но прогресса в работе по-прежнему не наблюдалось. Чтобы не тратить времени, он уехал в Милан на встречу с итальянским министром иностранных дел Галеаццо Чиано (отношения СССР с фашистской Италией по-прежнему были достаточно теплыми). Оставшийся в Женеве Луначарский 4 декабря вручил Лоудону письмо и меморандум, где излагалось мнение советской делегации по обсуждаемым вопросам. Председатель ожидаемо отказался включить эти документы в очередной проект договора о сокращении вооружений, после чего 9 декабря сессия закрылась. В этот день Луначарский зачитал подготовленную Литвиновым декларацию, где снова критиковалась работа комиссии: «Во время прений советская делегация не только высказывалась за те или иные принципы, но и сама вносила предложения, боролась за их принятие и голосовала за них… К сожалению, подавляющее большинство Подготовительной комиссии, систематически отклоняя советские предложения и идя неизменно по линии наименьшего сопротивления, лишило этот проект, без того уже не содержащий цифр, всякого значения, прикрывая и оправдывая этим проектом сохранение и увеличение существующих вооружений»[408]. Этот документ советская делегация снова потребовала приобщить к проекту договора – и снова получила отказ.

Литвинов и Луначарский в Женеве. Ноябрь 1930 г. (Из открытых источников)

Единственным результатом сессии стало то, что она решила созвать наконец Международную конференцию по разоружению в 1932 году. Луначарский в очередной статье попытался обосновать важность завершившегося мероприятия: «Не правы и те, кто говорит: «Ах, какая канитель эта конференция, ах, какая это скука!» Мы не можем требовать, чтобы каждому из нас давали забавное занятие.

Каждая работа требует усидчивости и терпения. А в Женеве делается очень серьезное дело: борьба за общественное мнение трудящихся всего мира против буржуазной политики всякого цвета и всякого калибра. И очень показательно, что полторы тысячи пацифистских обществ впервые в истории английской палаты петицией высказались за наше предложение и взяли при том всю аргументацию т. Литвинова. Это значит, что мы уже создали левый пацифизм. Наша делегация в Женеве является авангардной группой великого пролетарского мира и изо дня в день ведет борьбу за то дело, которому мы все служим»[409].

Однако в мир и разоружение верилось все меньше – испытания Великого кризиса увеличили не только социальную напряженность, но и разногласия между государствами. В Германии рекордная безработица и падение производства усиливали влияние как нацистов, так и коммунистов, чему способствовала смерть в 1929 году умеренного и популярного канцлера Г. Штреземана. Новое правительство Германа Брюннинга отказалось продлить Берлинский договор о ненападении с СССР на пять лет, как предполагалось ранее, и он был продлен всего на год. Это стало сигналом изменения германской политики и ее отхода от «духа Рапалло». Многие в Москве были впечатлены массовыми коммунистическими шествиями в немецких городах и продолжали надеяться на дружбу с Германией, но Литвинов оставался реалистом. В конце 1930 года он писал Майскому, которому всегда доверял: «До сих пор наилучшие отношения у нас были с Германией, и в своих действиях мы старались, насколько возможно, поддерживать единый фронт с Германией или принимать во внимание ее позицию и интересы. Не сегодня-завтра к власти придет Гитлер, и ситуация сразу изменится. Германия из нашего «друга» превратится в нашего врага. Очевидно, что теперь в интересах политики мира нам надо попробовать улучшить отношения с Англией и Францией, особенно с Англией, как ведущей державой капиталистической Европы»[410].

Этому намерению, однако, препятствовали скандалы, то и дело возникавшие в отношениях СССР с западными странами. Особенно с Францией, где в январе 1930 года советские агенты похитили главу РОВС генерала А. Кутепова; это вызвало бурю возмущения в прессе. Полпред Довгалевский пережил настоящий допрос у министра иностранных дел А. Бриана и писал Литвинову: «В лучшем случае нас подозревают: вообще же нас обвиняют… Полпредство окружено атмосферой враждебности и настороженности»[411]. Газеты требовали обыска в полпредстве, а его сотрудники готовились отражать нападение эмигрантов. В этой обстановке бывший белый офицер Гарри Герцфельд обратился в суд с требованием возместить ему финансовые потери от революции за счет средств советского торгпредства в Париже. Когда судьи встали на его сторону, Довгалевскому пришлось пригрозить полным разрывом торговых отношений, что заставило французов отступить. В результате отношения двух стран, и так не блестящие, были серьезно отброшены назад.