Максимилиан Волошин и русский литературный кружок. Культура и выживание в эпоху революции

Судя по источникам, по мере того как в дачном кружке Волошина в течение последующих нескольких лет все больше усиливались черты структуры, первоначальное ощущение новизны и откровенного самопреобразования, столь тесно ассоциировавшееся с «обормотами», становилось все менее выраженным. Казалось, дух коммунитас улетучивался, и в кружке Волошина, если воспользоваться термином Тёрнера, начинали все явственнее проявляться черты «структуры», в нем становились заметны элементы русского интеллигентского кружка как традиционного сетевого узла интеллектуального и профессионального нетворкинга, ядра взаимодействия и профессионального развития.

Здесь профессиональное развитие имело менее выраженный характер, чем в крупных городских центрах императорской России; в конце концов, коктебельская дача была домом отдыха, предназначенным для того, чтобы отдыхать от напряженной городской жизни. И все же кружок Волошина имел или быстро приобретал некоторое сходство с домашними кружками как узлами профессионального нетворкинга, которые с середины предшествовавшего столетия объединяли образованную элиту. Например, он предоставлял внутренние площадки для профессионального самовыражения, такие как полуформальные домашние поэтические чтения, а также обеспечивал возможность заявить о себе как о профессионале в обществе, поскольку члены волошинского кружка стали посещать местные публичные поэтические чтения, зачастую – коллективно; а иногда члены кружка принимали участие и в других местных интеллектуальных мероприятиях. И, конечно же, кружок предоставлял своим членам богатые возможности для знакомства друг с другом, обретения дружбы и взаимного доверия в условиях длительного совместного проживания, укрепления личных и профессиональных связей, которые поддерживались и зимой, когда участники кружка возвращались на север и вновь вступали в бой[121]. Семейный характер этого домашнего кружка также укрепился благодаря браку двух «обормотов», Сергея Эфрона и Марины Цветаевой[122].

Если летом 1911 года, на ранних стадиях существования кружка, Волошин доказал, что способен вызвать к жизни коммунитас, то теперь он стал больше полагаться на свои навыки нетворкинга. Постепенное превращение его кружка в более стабильное и традиционное социальное образование стало возможным благодаря его умению руководить кружком как сетевым узлом и таланту стимулировать, открывать возможности и поддерживать гармонию, необходимую для сохранения организации. Укреплялись некоторые из традиционных иерархий нетворкинга, освещенные в предыдущих главах, в частности верховенство Волошина как лидера кружка и второстепенная, но заметная роль Елены Оттобальдовны как его партнерши по приему гостей. Более устойчивый статус приобретали и его собственные подопечные, в особенности Марина Цветаева. Однако, возможно, из-за молодости этого кружка, рожденного в противостоянии власти и иерархии, а также, конечно же, благодаря бдительному присмотру Волошина, в нем оставались важны относительная вежливость, добрые взаимоотношения и защита слабых.

Между тем, несмотря на постепенное смещение в сторону «структуры», темы театральности, костюма, мифотворчества и устных рассказов никуда не исчезли. Как отмечалось в предыдущей главе, некоторые игровые мероприятия продолжались. Но их последствия и воздействие уже не были столь откровенно интимными и они не были столь явно направлены на преобразование личности. Это было связано с тем, что у такой деятельности появилась новая цель. Уже не выражая в полной мере дух коммунитас, теперь она более конкретно служила задаче консолидации сообщества, определяя как внутренние отношения в нем, так и его границы и отношения с внешним миром. Иными словами, теперь она помогала определять, кто есть свой, а кто – чужой. Отчасти то, что костюм, театральность и другие формы игры в стиле коммунитас обрели значение в определении структурных границ кружка Волошина, объяснялось тем, что они были связаны с традицией устных сплетен в интеллигентском общении в позднеимперской России, как уже было продемонстрировано в эпизоде с Черубиной. Театральность и костюмы порождали замечательные маленькие истории – анекдоты, о которых шла речь во введении к этой книге, – и их можно было передавать друг другу; принадлежность к кружку можно было определять как доступом к этим сплетням, так и отношением к ним.

Оглядываясь назад, историк может увидеть в дошедших до нас воспоминаниях контуры крепнущей традиции интеллигентских анекдотов о кружке, многие из которых были связаны с театральным поведением. И ядром этой прочной устной традиции были «обормоты», которые вновь и вновь возникают в таких рассказах, даже когда становится все более неясным, кого конкретно следует к ним причислять. Ведь в этих рассказах была увековечена легенда о первоначальной преобразующей коммунитас, составлявшей основу волошинской общины даже тогда, когда она превратилась в более традиционный институт.