Максимилиан Волошин и русский литературный кружок. Культура и выживание в эпоху революции

Возникает резонный вопрос: почему при таких обстоятельствах Волошину не помогли два его облеченных властью друга, Маркс и Вересаев? Ответ заключается в том, что для большевиков Волошин был, по сути, менее подходящей фигурой, чем можно предположить на основании его рассказа. В Одессе его отнюдь не сочли полностью своим: вспомним, что, несмотря на его желание участвовать в украшении города к 1 Мая, его не включили в группу художников, которым было поручено это задание. По словам Бунина, Волошина оклеветали в одесской большевистской прессе и не предоставили возможности выступить в свою защиту. Это делает еще более удивительным его успех в получении уступок от одесского председателя Чека и военно-морского начальника Одессы.

Теперь же, в Феодосии, он иногда оскорблял даже своего коктебельского соседа и приятеля Вересаева тем, что воспринималось искренним и сделавшим свой политический выбор Вересаевым как неуважительные насмешки над большевиками и их идеалами; действительно, складывается впечатление, что в Волошине возродилась склонность к карнавальному осмеянию власти, в данном случае – власти большевиков. Присутствуя на театральном собрании Отдела искусств, в котором принимали участие представители рабочего класса, Волошин заявил, что, по словам Оскара Уайльда, искусство всегда совершенно бесполезно. Принцип, который необходимо соблюдать, продолжал он, состоит в том, что, какие бы эмоции зритель ни испытывал в театре, в жизни он их уже не испытает. «Поэтому, например, если мы хотим убить в человеке стремление к борьбе, мы должны ставить пьесы, призывающие к борьбе; если желаем развивать целомудрие, то надо ставить порнографические пьесы» [Вересаев 1982: 530].

Естественно, такие шутки совсем не соответствовали серьезным большевистским взглядам на ценность искусства и литературы как инструментов, используемых для воспитания народа. Действительно, и, несомненно, это было известно Волошину, в то время пьесы и другие драматические представления использовали именно для того, чтобы призвать людей если не к войне, то к поддержке в ней большевиков[151]. Неудивительно, что Волошину, в прошлом мастеру театральных перевоплощений, было трудно держать себя в руках. Но «самодовольная улыбка», подмеченная Вересаевым на устах Волошина, когда он провозглашал этот принцип, вызвала у него раздражение: «…мне просто стыдно было за него… стыдно было перед рабочими, с изумлением и негодованием слушавшими его высказывания» [там же: 530]. Безусловно, зарождающаяся советская бюрократическая интеллектуальная элита стремилась прежде всего воспитывать рабочих; мастер не мог позволить себе усомниться в одном из своих главных учебных пособий, и уж точно не в присутствии учеников. Враждебность, которую Волошин вызвал этой и другими шутками по поводу большевиков, долгое время уравновешивалась благосклонностью, которую он завоевал благодаря личным контактам, но в конце концов, много лет спустя, баланс оказался нарушен не в его пользу.

Однако на тот момент трудности Волошина в отношениях с большевиками, по крайней мере на время, перестали быть важны для его непосредственного выживания. Вернувшись в Коктебель в середине июня, он стал свидетелем возвращения белых. В любом случае, они всегда были где-то поблизости. Пока Волошин находился в Феодосии, в соседнем городе Керчи происходило ожесточенное сражение между сторонниками большевиков и белыми добровольцами, которых поддерживал британский флот. Итогом этого события, пишет Волошин, стали три тысячи человек, повешенных белыми «на бульварах и на улицах» Керчи [Волошин 1990: 276]. Белые продолжали операцию по возвращению себе Крымского полуострова. Однажды ранним утром, когда Волошин готовился перенести в свою библиотеку книги, принадлежащие его другу и соседу Александру Юнге (родственнику того Юнге, который основал дачную колонию в Коктебеле), чтобы уберечь их от реквизиции, Коктебель подвергся корабельному обстрелу белых и англичан. «Коктебель был никак не защищен, – пишет он, – но 6 человек кордонной стражи из 6 винтовок обстреляли английский флот. Это было совсем бессмысленно и неожиданно. Крейсер сейчас же ответил тяжелыми снарядами… Они были направлены в домик Синоп ли, из-за которого стреляли. “Бубны” разлетелись в осколки». В этих становившихся все более опасными обстоятельствах Волошин засел в своем доме вместе с матерью, Татидой и пожилым инженером из Петербурга, приехавшим переждать, пока белые вновь возьмут страну под свой контроль. «Словом, все кто был, ждали именно этого события» [там же: 277]. В итоге артобстрела погиб только один член семьи – котенок.