Мальчики, вы звери

Ганс: «А еще я больше всего боюсь мебельных фургонов».

Я: «Почему?»

Ганс: «Когда лошади тащат тяжелый мебельный фургон, мне кажется, что они сейчас упадут».

Я: «А маленьких повозок ты, значит, не боишься?»

Ганс: «Нет, маленьких не боюсь, и почтовых тоже не боюсь. А вот когда омнибус проезжает, я больше всего боюсь».

Я: «Почему? Из-за того, что он такой большой?»

Ганс: «Нет, просто я однажды видел, как лошадь везла омнибус и упала».

Я: «Когда это было?»

Ганс: «Когда я „дурь“ переборол и с мамой гулять пошел, мы тогда еще жилетку мне купили».

(Потом жена подтвердила его слова.)

Я

: «И что ты подумал, когда лошадь упала?»

Ганс: «Подумал, что теперь всегда так будет. Все лошади, когда омнибус везут, будут падать».

Я: «Всегда будут падать, когда везут омнибус?»

Ганс: «Да! И когда мебельный фургон везут – тоже будут падать, только не так часто».

Я: «До этого у тебя такая дурь уже сидела в голове?»

Ганс: «Нет, тогда-то она и засела. Когда я увидел, как лошадь везла омнибус и упала, я так испугался, правда! Вот тогда на прогулке дурь мне в голову и засела»

[45].

По всей видимости, мысль о том, что лошадь упадет, отличается от более раннего страха быть укушенным. Однако в том же диалоге Ганс находит способ примирить эти два аспекта своей фобии, которые теперь оба оказываются укоренены в реальности: первый – когда ему говорят, что лошадь может откусить ему пальцы, второй – когда он видит, как лошадь падает: «Я: „Так ведь у тебя была другая дурь – ты же думал, что лошадь тебя укусит. А сейчас ты говоришь, будто бы боялся, что лошадь упадет“. – Ганс: „Упадет и укусит“»[46].

Как отмечает Фрейд, эпизод с падением лошади вызвал переживание, «которое произошло накануне первого приступа страха и, по всей видимости, спровоцировало заболевание»[47]. На этом этапе можно было бы предположить, что источник «тревожной истерии» Ганса – не либидо, а травма, причем совсем не сексуального характера. Однако Фрейд называет это конкретное переживание «малопримечательным»[48]

и в сцене падения лошади не видит никакого «травматического потенциала»[49]. Для образования симптома необходима цепочка ассоциаций и фантазий, вовлекающих, что особенно важно, членов семьи мальчика. Упавшая лошадь – не единственное реальное событие, свидетелем которого становится Ганс: незадолго до этого он видел, как его любимый друг Фрицль, с которым они играли в лошадку, упал и у него пошла кровь. Это переживание, пишет Фрейд, «действительно, могло травмировать нашего пациента; кроме того, Фрицль в роли лошадки напрямую ассоциировался у Ганса с отцом»[50]. На этот путь Ганса заманивает сам отец, который, продолжая беседу, настаивает, что «при виде упавшей лошади Ганс вспомнил о нем и подумал: вот бы папа тоже упал и умер»[51]. Таким образом, «малопримечательный» эпизод с упавшей на улице лошадью оборачивается в сюжет греческого мифа, а маленький Ганс становится маленьким Эдипом. Мальчик соглашается с ролью, которую ему предлагают в этом сценарии, и позволяет отцу развивать начатую сюжетную линию[52].

Далее всплывают новые подробности. Отец рассказывает, что как-то раз, указывая на погрузочный помост во дворе напротив, мальчик сказал: «Когда там стоит воз, я боюсь, что стану дразнить лошадей, а они упадут и начнут тарабанить ногами»[53]. Что он имеет в виду под «дразнить лошадей»? Кричать «Но!», а еще стегать их. Лошадь падает, когда ее бьют кнутом, или скорее – лошадь бьют кнутом, пока она не упадет. Отец продолжает свой допрос: