Мальчики, вы звери

В этот момент опрокидывается игрушечная лошадка, с которой Ганс все это время возился. Он кричит: «Лошадка упала! Смотри, как она ногами тарабанит!»

Я: «Ты немного злишься на папу за то, что его мама любит?»

Ганс: «Нет».

Я: «А чего же ты начинаешь плакать, стоит только маме меня поцеловать? Ревнуешь, что ли?»

Ганс: «Ну да».

Я: «Что бы ты сделал, если бы сам был папой?»

Ганс: «А ты был бы Гансом? – Тогда я бы тебя каждое воскресенье в Лайнц возил, вернее, каждый день. Я бы таким папой был – хорошим-прехорошим»[63].

Мы снова видим, как отец в ходе этих бесед буквально навязывает сыну роль Эдипа и пытается обнаружить следы собственного присутствия во всех фантазиях Ганса. Он продолжает намекать ребенку, что тот хочет занять его (отца) место, хочет сам стать отцом, – даже в те моменты, когда мальчик делится с ним своим совершенно удивительным желанием стать матерью, родить много детей и заботиться о них[64]. Не следует забывать, что это прогрессивная, интеллигентная семья, в которой, в отличие от большинства буржуазных семей, детскую сексуальность не пытаются вытеснить или подавить. Напротив, она служит предметом открытого обсуждения в очень демократичном и свободном духе. Ни одна тема здесь не является запретной, для свободного полета мысли распахнуты все двери, и в конце концов такой подход действительно помогает Гансу преодолеть свою детскую фобию.

Выступление Умного Ганса в 1904 году

Однако что-то очень важное теряется на этом пути к нормальности. Что-то, что предшествует сексуальности или находится за ее пределами: некая лошадность, не столько дополняющая эдипальную семейную историю, сколько конкурирующая с ней. И именно эта лошадность подвергается насилию: не физическому насилию, от которого ежедневно страдают реальные лошади, но – заимствуя определение Славоя Жижека, – символическому насилию, то есть насилию языка как такового[65], подчиняющему субъекта предшествующим идеологическим структурам (в нашем случае из детской небинарности оно производит мужчин и женщин). Символическое насилие невидимо. Но видимое физическое насилие – например, насилие над животными, которые якобы не чувствуют боли, – можно рассматривать как эффект символического, в той мере, в какой структуры символического определяют, что в обществе допустимо, легитимно и нормально. Таким образом, посредством сексуального нарратива отец подвергает сына определенной идеологической обработке, подготавливая его жить и быть успешным в мире, где бьют лошадей.

Между тем отношения между лошадьми и образованием не сводятся к половому воспитанию мальчиков. Если бы Ганс с отцом отправились из Австрии в соседнюю Германию, они могли бы там встретить удивительного коня по имени Умный Ганс. После публикации статьи под заголовком «Чудо-конь из Берлина»[66] в газете The New York Times (1904) он прославился на весь мир благодаря своей способности решать интеллектуальные задачи разной степени сложности – например, считать или отвечать на различные вопросы, отстукивая копытами определенное число раз. Его хозяин Вильгельм фон Остин – учитель математики, увлекающийся дрессировкой лошадей, – путешествовал по стране, бесплатно демонстрируя способности Ганса всем желающим. Он хотел показать, что лошади – умные создания и могут проявить свой интеллект, если к их воспитанию подходить «с научной точки зрения»[67].

Заметим, что в то время, особенно после публикации «Происхождения видов» Дарвина, возникла новая интеллектуальная тенденция переосмысления традиционных представлений о психической жизни и когнитивных способностях животных, и феномены вроде этого привлекали много внимания. В 1904 году немецкое министерство образования созвало специальную экспертную комиссию, в которую входили ветеринарный врач, управляющий цирком, офицер-кавалерист, директор зоопарка и несколько школьных учителей. Комиссия должна была установить, действительно ли Умный Ганс умен, или его просто выдрессировали каким-то особенным образом. Как сообщается в газете, «комиссия сделала заявление, в котором утверждала, что не нашла какого-либо мошенничества в выступлениях лошади и что методы, применяемые владельцем, господином фон Остином, для ее обучения, существенно отличаются от таковых у дрессировщиков и соответствуют тем, которые применяются при обучении детей в начальных школах»[68]. То есть Ганса признали конем не дрессированным, а образованным, как человек.