Маргиналии средневекового искусства: эссе об истории и культуре

Традиция миниатюрных фигурок животных в маргиналиях ярче всего проявляется в английских рукописях начала XIV века, однако, как я покажу в следующей главе, существуют политические и социальные причины выбора тех или иных зверей, особенно для землевладельческой и охотничьей аристократии. Но не только англичане были «любителями природы». Отто Пехт опубликовал необычную итальянскую рукопись, части которой сейчас находятся в Британской библиотеке. Она была изготовлена для генуэзской семьи в середине XIV века и снабжена поразительно натуралистическими маргиналиями, изображающими насекомых и других мелких существ [63]. На одной странице два наблюдательно изображенных вида – верблюд и жираф – сосуществуют с ярко-красным словно игрушечным слоном и геральдическим львом. Между строк змеи извиваются в порочном самопорождении. Сверху видны признаки существования человека: город и ужасная сцена с каннибалами, устроившими пир. Здесь маргиналии репрезентируют дикое пространство за пределами итальянского города-государства (илл. 27). Художник, как и его английские современники, был не против сочетания кардинально разных стилей и моделей в одном пространстве, то природных, то совершенно сказочных. Только позже, в XV веке, когда люди стали более отчетливо выделять себя на фоне природного мира, пространство маргиналий действительно стало местом «изучения природы». Средневековые люди ощущали себя слишком близкими к зверям – как те каннибалы, поедающие гениталии в генуэзской рукописи XIV века, – чтобы видеть в пространстве маргиналий нечто иное, чем место своего жалкого, падшего сосуществования с ними.

<p>Чреватая страница</p>

Поскольку искусство маргиналий связано с тревожностью по поводу именования и проблемой бессмыслицы, порождающей смысл в центре, я хочу вернуться к тому месту, откуда я начал, – к молитвеннику, который я назвал часословом Маргариты, – где так много деталей и так мало названий. Эта рукопись теперь фактически разделена на две части. Первая половина, содержащая «Часослов Богородицы», «Службу святому Омеру» и «Канон в честь Дня Всех Святых», находится в Британской библиотеке в Лондоне (илл. 14). Вторая половина, с часословом Святого Духа, другими молитвами и текстами на французском, находится в библиотеке Пирпонта Моргана в Нью-Йорке (илл. 24–26, 28). Часть, хранящаяся в Британской библиотеке, когда-то принадлежала Джону Рёскину – жившему в XIX веке идеализатору Средневековья [64]. Интересно, что этот викторианский моралист думал о неугомонной непочтительности маргиналий?

Илл. 24. Секс на краю текста. Часослов. Библиотека Пирпонта Моргана, Нью-Йорк

Илл. 25. Зад в печи. Часослов. Библиотека Пирпонта Моргана, Нью-Йорк

Илл. 26.

Бичевание Христа и игра яйцами/какашками. Часослов. Библиотека Пирпонта Моргана, Нью-Йорк

Илл. 27. Животные и каннибалы. Трактат о пороках. Британская библиотека, Лондон

Илл. 28. Маргинальный беспредел. Часослов. Библиотека Пирпонта Моргана, Нью-Йорк

Рукопись иллюминована в стремительном, линейном, почти «мультяшном» стиле. Даже на неиллюминованных текстовых страницах встречаются криволинейные росчерки, образующие паукообразную коду, которая кажется чем-то вроде пародии на письмо (илл. 25). Каждый элемент оживает и живет собственной беспорядочной жизнью: концы строк кренятся набок, кролики выбегают из-за росчерков пера, руки высовываются из дырок в пергаменте, чтобы поиграть в мяч через страницу. В примере низменной механической магии на листе 92r горшки сами варят и льют воду, в то время как другие предметы домашнего обихода танцуют, словно в сказке об ученике чародея (илл. 28). По соседству с торжественным текстом Канона в честь Дня Всех Святых ухмыляются и прыгают скелеты в своем веселом разложении. Если повествование о рождении и смерти Христа, рассказанное в последовательности огромных буквиц на протяжении всей книги, изображает, как Слово стало плотью, то этот сюжет инвертируется в антивоплощении маргиналий – мирских, фрагментарных и плотских.

Эти образы не шокировали франко-фламандскую даму, которая пользовалась этой книгой, именно потому, что они функционировали согласно законам ее мира. Большинство людей сегодня считают, что человек находится в центре этноцентрической системы как в политическом, так и в эстетическом плане [65]. В то же время жители Средневековья видели себя в качестве последних стареющих остатков падшего человечества, с нетерпением ожидающего Страшного Суда, оказавшегося на краю подходящего к концу беспутного золотого века. Все двигалось к худшему, а не к лучшему, все было лишь imago (лат. «образ», но также и «тень, видение». – Ред.) или существовало в этом качестве до великого разбора полетов в конце времен.