Маргиналии средневекового искусства: эссе об истории и культуре

Вместо того чтобы рассматривать всю гамму образов в этой книге, я хочу сосредоточиться на том, как в ее маргиналиях изображена ее собственная аудитория. Легко рассматривать другие вытесненные на поля гротескные картинки – например, труды Адама и Евы (лист 253r), унижение епископа (лист 104r), одноногого калеку (лист 108r) или знаменитый турнир между монахами и монахинями (лист 100v), – как репрезентации тех, кто находится «вне» двора и «ниже» его аристократической публики. Было бы интересно провести исследование, чтобы узнать, встречаются ли чаще антиклерикальные и антикрестьянские образы на полях рыцарских романов. Но, помимо этого, маргиналии высмеивают само рыцарство – они включают вездесущий образ рыцаря, спасающегося от улитки, и насмешки над основным аристократическим времяпрепровождением: турнирами и охотой.

И снова в этой рукописи «игра» маргиналий дает иронический комментарий к центральному сюжету текста и его иллюстраций, повествующих о приключениях рыцарей Круглого Стола. Например, на странице с двухъярусной миниатюрой в рамке, где Гектор изображен встречающим группу девиц и сражающимся с терсийцами, на нижнем поле изображен рыцарь, стреляющий из арбалета в голый зад присевшей фигуры (илл. 50). Присмотревшись, мы можем увидеть, что на подрисовке или наброске фигуры, в которую целятся, рука изначально была согнута в жесте обнажения ягодиц, но художник изменил рисунок, заставив человека указывать вверх на миниатюру, как бы привлекая внимание к достойной рыцарской деятельности изображенного выше персонажа.

Мотив «стрелы в зад» распространен в рукописях XIII века. В большинстве случаев стрелы можно рассматривать как метафору Божьего наказания грешников, жертвами которого становятся монстры или обезьяны. Псалмопевец говорит нам, что Бог поражает врагов «в тыл» (Псалом 78:66)[21]. Но стрелы также символизируют «злодеев, которые… напрягли лук свой – язвительное слово, чтобы втайне стрелять в непорочного» (Псалом 63:3–5). Лучники были осуждены Вторым Латеранским собором и считались «дикарями, живущими на периферии общества и занимающимися низшими формами военной деятельности» [133]. Рыцарь на этом рисунке использует «низкое» и бесчестное оружие против безоружного человека. Но стрелки в текстах также традиционно служат зрительными ориентирами, указывающими, наподобие знака NB, на значимые разделы. Здесь наш взгляд скользит по нижней части страницы и следует за указующим жестом фигуры вверх, туда, где Ланселот ухаживает за дамами и сражается с другими мужчинами на коне, а не подкрадывается к ним сзади.

Этот мотив снова встречается в той же рукописи, на этот раз с рыцарем в роли жертвы, в романе «Поиски Святого Грааля», где Персеваль встречает прекрасную девицу в ладье (илл. 53). Сверху на рамке, привлекая тем самым внимание к тому, что происходит и внутри нее, и снаружи, изображен полуобнаженный рыцарь – опять же с луком, – который получает в зад стрелу, выпущенную снизу бородатой фигурой наподобие крестьянина. Эта стрела – перевернутая метафора любовного взгляда, стрелы купидона. Здесь задействован не глаз, а «сфера телесного низа». Стрелы также фигурируют в основном сюжете. На иллюстрирующей текст миниатюре, которая появляется в книге ниже, Ланселота поражает стрелой охотника (лист 294). На предыдущем листе на полях присутствует изображение оленя, раненного аналогичным снарядом, и это позволяет предположить, что маргиналии могут более непосредственно пародировать действия рыцарей Артура в центре.

Илл. 53. Персеваль и прекрасная девица на корабле; рыцарь на краю получает стрелу в зад. «Поиски Святого Грааля». Библиотека редких книг Бейнеке, Нью-Хейвен

Илл. 54. Прославление Господа через музыку. Псалтирь Латрелла. Британская библиотека, Лондон

Илл. 55. Служение плоти через музыку. Часослов. Британская библиотека, Лондон

Кульминацией сюжета «Поисков Святого Грааля» служит сцена, в которой Галахад принимает гостию из рук самого Христа, поднимающегося «с пронзенными руками и ногами» из чаши. Но на иллюстрации в Йельском манускрипте эта сцена выглядит иначе: там мессу совершает Иосиф, первый христианский епископ, хотя все остальное на миниатюре – покрытая чаша, окровавленное копье и четыре ангела – выглядит точно так, как описано в тексте (илл. 56). Постеснялся ли иллюминатор изобразить такого чувственного, страдающего Христа в книге, воспевающей чувственность прелюбодейного придворного тела? В тот момент, когда коленопреклоненный Галахад принимает гостию, поля заполняются не обнаженными ягодицами и лучниками-рыцарями, а кадящими ангелами. Почему эта литургическая сцена не спародирована в маргиналиях, как часто бывает в литургических рукописях [134]? Возможно, присвоение рыцарскими романами церковной духовности было столь натужно, что «играть» с этим аспектом было не так легко. В этом смысле парадоксально, что средневековые светские рукописи, подобные этой, часто относятся к религиозным темам более серьезно, чем литургические книги, изобилующие субверсивными маргиналиями!