Марина Цветаева. По канату поэзии

«Стихи сироте», как и «Надгробие», используют циклические структуры, в основном на уровне образной системы. Короткое первое стихотворение цикла, «Ледяная тиара гор…», в котором Штейгер значимым образом вообще не появляется, соединяет образы замкнутости — тиара, рама, замок — с описаниями природы, передающими ускоренный регресс поэта от духовного уровня бытия к растительному[347]. В этом стихотворении нет объекта любви — человека, а лишь тиара гор, возложенная на голову героини; плющ на стенах ее замка, который она раздвигает, как человеческие волосы; стройный сосновый ствол, который она обгоняет, и ласкаемый ею тюльпан. И все же это возврат к физической любви — однако какой же странный возврат: в качестве объектов любви служат лишь растения и неодушевленные предметы, не способные противиться тому, что Цветаева проецирует на них свои чувства и желания. Ее любовь приобрела экстравагантный масштаб: она любит так, как любят горы, замок, дерево. Путешествие в область вне-сознательного, стихийного мира природы приносит облегчение как от изматывающей необходимости общения с людьми, так и от собственного бесконечного стремления к самосознанию, иссушившего ее поэтический родник[348]. Однако уход Цветаевой в стихотворении «Ледяная тиара гор…» от всего человеческого имеет и этический аспект; такой же этический аспект присутствует и в ее рассуждении о природе в эссе 1932 г. «Искусство при свете совести»:

«Свята ли природа? Нет. Грешна ли? Нет. Но если произведение искусства тоже произведение природы, почему же мы с поэмы спрашиваем, а с дерева — нет, в крайнем случае пожалеем — растет криво.

Потому что земля, рождающая, безответственна, а человек, творящий — ответственен. Потому что у земли, произрастающей, одна воля: к произращению, у человека же должна быть воля к произращению доброго, которое он знает» (5: 347).

В обращении Цветаевой в «Стихах сироте» к миру природы, проявляется зависть к моральной безответственности — бездушности, свободе от души — лежащей в основе творчества природных форм, тогда как ее собственное творчество требует моральной трансгрессии.

В основе второго стихотворения цикла, «Обнимаю тебя кругозором…», — автопортрет, имплицитно нарисованный Цветаевой в стихотворении «Ледяная тиара гор…» и представляющий ее безудержным, безответственным явлением природы. Рабочие заметки в черновой тетради свидетельствуют о том, что это стихотворение было почти геометрически порождено идеей кругообразности: «Нужны вещи безотносительно-круглые: клумба, башня, кругозор, равнина» (3: 491). Здесь Цветаева снова выражает свою любовь в метафорических взаимных «ласках» природных явлений: горная гряда обнимает равнину; колодец охватывает собственную глубину; плющ окутывает камень. Эти ласки лишены намерения и цели, они — лишь случайные события близости, — как и ее поэтическая, на расстоянии, «ласка», обращенная на Штейгера, — не более, чем «случайность» в ее судьбе. Этот комплекс образов передает не только огромность цветаевской страсти, но и, одновременно, замкнутость этой страсти, ее независимость как от Цветаевой, так и от ее объекта (Штейгера), полную самодостаточность. Цветаева абсолютно ничего не ожидает от своего возлюбленного, и у нее самой уже нет никаких притязаний:

Но не жимолость я — и не плющ я!Даже ты, что руки мне родней,Не расплющен — а вольноотпущенНа все стороны мысли моей!

В ранних стихотворениях цикла «После России» жимолость неоднократно служила Цветаевой метафорой тайной, запретной сладости человеческой плоти, тогда как плющ символизировал ее решимость любой ценой держаться за возлюбленного, пусть даже нелюбящего[349]. Изощренная звуковая игра этой строфы (плющ / расплющен / вольноотпущен) схватывает парадокс, лежащий в основании ее страсти к Штейгеру: он свободен, и она ничего от него не требует и не цепляется за него, поскольку, на самом деле, он для нее существует лишь как манифестация ее поэтической мысли.

Таким образом, «сиротство» Штейгера — объективация неспособности самой Цветаевой выйти за пределы своего замкнутого «я». Эту мысль она выражает, прибегая к фонетической игре с полисемантичным прилагательным «круглый», значения которого включают и «кругообразный», и «общий», и «полный»:

Обнимаю тебя <…>…Кру́гом клумбы и кру́гом колодца,Куда камень придет — седым!Круговою порукой сиротства, —Одиночеством — круглым моим!