Марина Цветаева. По канату поэзии

Лирическое «связывание» Цветаевой Пастернака в цикле «Провода» — признак нового понимания ею того, что значит обладать возлюбленным, понимания, которое Ариадна Эфрон интерпретирует следующим образом:

«<…> боязнь посторонних глаз, сглазу <…> столь были присущи Марине с ее стремлением и приверженностью к тайне обладания сокровищем: будь оно книгой, куском природы, письмом — или душой человеческой… Ибо была Марина великой собственницей в мире нематериальных ценностей, в котором не терпела совладельцев и соглядатаев…»[185]

Если Блок был чуждой сущностью, которая постоянно ускользала от Цветаевой, отказываясь быть зафиксированной и сформулированной, то не поддающаяся выражению отдаленность и сокрытость Пастернака/Эроса, напротив, служит подтверждением связи между ним и Цветаевой. Эта связь между ними, подобно скрепленной кровью клятве, в том и состоит, что оба претерпевают муку взаимной невстречи. Вот почему Цветаева-поэт столь равнодушна к страданиям тела — их самостоятельная реальность для нее стерта, они существуют лишь как метафора абстрактного поэтического желания. В более поздних стихотворениях, обращенных к Пастернаку, Цветаева предается эксцентричным фантазиям о договоре с возлюбленным о самоубийстве и о совместной кремации их тел ради дальнейшего развития этого принципа[186].

Цветаева богохульно уравнивает диаметрально противоположные вещи, раскалывая единство того, что было цельным. Насильственно отделяя сексуальное желание от его объекта, она разделяет тело и душу и снова соединяет их в радикально новой, невероятной конфигурации. В своей поэтической дерзости она доходит до того, что присваивает власть и голос самого Бога — как в пятом стихотворении цикла, когда она провозглашает: «Есмь я и буду я», — почти воспроизводя ошеломляющий, непереводимый ответ, услышанный Моисеем из неопалимой купины[187] (Ис. 3: 14)[188]. Подобно Богу, Цветаева в своей сущности и желаниях свободна от времени и пространства, что открывает ей доступ во все пределы вселенной, где может скрываться ее возлюбленный: «Где бы ты ни был — тебя настигну, / Выстрадаю — и верну назад». Величие ее личности есть, несомненно, результат ее безмерных страданий, толкающих ее все выше и дальше. Эта мысль подчеркнута приставкой вы-, начинающей последние строки четырех из семи строф стихотворения. В трех первых случаях действие этого префикса отчетливо связано со способностью женщины-поэта вернуть своего утраченного возлюбленного, как в процитированных выше строках. Эта активная деятельность возвращения (использование переходного глагола вернуть вместо возвратного вернуться и изъявительного наклонения вместо повелительного) — свидетельство огромности проделанного Цветаевой/Психеей психологического пути, начинавшегося архетипическим криком Ариадны «вернись!» в первом стихотворении цикла.

Последнее использование приставки вы- в этом стихотворении — это внезапный и отважный отход Цветаевой в авторефлексивность: «Выморочу — и вернусь одна». Фонема с в предыдущей строке, начинающейся с приставки вы-, дававшая ей власть над самой смертью («верну с одра») здесь, искусным сдвигом морфологических границ, возвращает поэта к себе самой («вернусь одна»). Именно в то мгновение, когда возлюбленный оказывается наиболее доступен, она сама решает отказаться от него. Здесь происходит радикальная инверсия замысла Орфея по отношению к его возлюбленной. Точной иллюстрацией резкой перемены, произошедшей в Цветаевой, — она отныне решает полагаться исключительно на себя, — служит полет стрелы в том же стихотворении: «Стрела, описавши круг…». Цветаева — воплощение этой стрелы-бумеранга, стрелы ее поэтического устремления[189]. Отважившись, подобно Психее, переступить границу поэзии (мужской сферы сознания), она обращает стрелу Эроса/Амура против себя самой. Однако возвращение к авторефлексивности (возвратный глагол) — это на самом деле триумф, а вовсе не поражение, как может показаться. Ибо то, что в начале цикла имело привкус рокового предопределения (хотя в первом стихотворении лирическая героиня ведет себя скорее активно, чем пассивно, ее затруднения все же остаются неразрешимыми), стало полностью осознанным, абсолютно свободным выбором. Эрос, ее муза, в конечном счете, необходим ей лишь настолько, насколько он просто существует, неважно где — так заканчивает Цветаева свое письмо Пастернаку, написанное накануне его отъезда из Берлина: «Последние слова: будьте живы, больше мне ничего не нужно» (6: 241). Раз он существует, значит, она — великий поэт; однако обретенная ею новая поэтика является самодостаточной и саморазвивающейся. Ее «я» — остров сознания в море плоти[190].