Мавританская Испания. Эпоха правления халифов. VI–XI века

Несмотря на все принятые меры предосторожности, аль-Мутадид узнал о случившемся от солдата из свиты своего собственного сына, который не одобрил то, что сделал Исмаил, и переплыл на лошади Гвадалквивир. Аль-Мутадид немедленно велел отрядам кавалерии прочесать местность и разослал гонцов во все крепости. Приказы были доставлены очень быстро, и Исмаил обнаружил, что ворота всех крепостей перед ним закрыты. Опасаясь, что управляющие замками объединятся и нападут на него, он попросил защиты Хассади, управлявшего замком, который был расположен на вершине холма на границе с районом Сидона. Хассади согласился при условии, что Исмаил останется у подножия холма. Затем он спустился вместе с солдатами, посоветовал молодому принцу помириться с отцом и предложил свое посредничество. Видя, что его план не удался, Исмаил согласился. Тогда Хассади позволил принцу войти в замок, где принял его с почестями, соответствующими его высокому рангу, и сразу же написал аль-Мутадиду. В письме было сказано, что Исмаил раскаивается в своей ошибке и просит прощения. Ответ был получен сразу и оказался утешительным. Аль-Мутадид выразил желание простить сына.

Исмаил немедленно вернулся в Севилью. Отец оставил ему всю собственность, но держал сына под стражей и обезглавил Бизильяни и его сообщников. Исмаил, отлично знавший коварство и двуличность своего отца, считал, что его прощение – очередная уловка. И потому он решился. Подкупив стражников и нескольких рабов, он собрал их ночью, дал выпить вина для смелости и вместе с ними забрался в ту часть дворца, которая, казалось, была слабо защищена и открыта для внезапного нападения. Он рассчитывал застать отца спящим и убить его. Неожиданно перед заговорщиками появился сам аль-Мутадид во главе дворцовой стражи. Заговорщики разбежались. Исмаил попытался забраться на городскую стену, но солдаты захватили его. Вне себя от ярости, аль-Мутадид затащил сына во дворец, выгнал всех помощников и убил его своими руками. После этого он отмстил всем сообщникам сына, его друзьям, слугам и даже женщинам гарема. Последовали публичные наказания, на которых виновным рубили руки, ноги, головы.

И лишь когда гнев немного остыл, мрачный тиран стал жертвой сожалений и отчаяния. Сын, который взбунтовался против него, совершил покушение на его жизнь, выкрал его сокровища и даже жен, безусловно, был виновен. Но почему-то эта мысль не приносила успокоения. Аль-Мутадид никак не мог забыть, как нежно любил его. Несмотря на жестокость, тиран был сильно привязан к семье. В своем сыне, рассудительном, умном, отважном на поле боя, он всегда видел опору в старости и продолжателя своего дела. А теперь он собственными руками лишил себя самых сокровенных надежд.

«На третий день после этой ужасной катастрофы я вошел в приемную вместе с коллегами, – писал севильский визирь. – Лицо аль-Мутадида было ужасным. Мы все дрожали от страха, и в ответ на наше почтительное приветствие он лишь что-то пробурчал. Затем принц окинул нас пронзительным взглядом с головы до ног и неожиданно взревел, словно лев:

– Жалкие людишки! Почему вы молчите? Небось радуетесь моим несчастьям? Убирайтесь с глаз долой!»

Возможно, впервые неистовый дух и железная воля этого человека оказались сломленными. Казавшееся неуязвимым сердце получило рану, которую время могло постепенно вылечить, но шрам от нее сохранится навсегда. На какое-то время он оставил республику Кордова в покое, которой оставалось только удивляться и радоваться неожиданной передышке, и отказался от своих масштабных проектов. Однако они медленно, но верно возрождались, и, в конце концов, Малага оказалась в центре его честолюбивых планов.