Мавританская Испания. Эпоха правления халифов. VI–XI века

Абд аль-Малик приблизился к своей цели. Чтобы обеспечить свой бесспорный суверенитет над мусульманским миром, ему оставалось только захватить Мекку, резиденцию и последнее убежище своего соперника. Да, нападение было святотатством, и Абд аль-Малик содрогнулся бы от ужаса при одной только мысли о нем, если бы сохранил хотя бы тень религиозных чувств, характерных для него в юные годы. Однако он больше не был бесхитростным горячим юнцом, который в порыве праведного негодования в свое время назвал Язида врагом небес за то, что тот осмелился послать войска против Медины, резиденции пророка. Время, торговые отношения с миром и отправление власти существенно повлияли на его юношескую откровенность и простую веру. Говорят, что в день смерти его кузена Ашдака – в день, когда Абд аль-Малик запятнал себя сразу двумя преступлениями – лжесвидетельством и убийством, он закрыл божественную книгу и с холодным мрачным видом пробормотал: «Отныне между нами ничего общего». Поскольку его религиозные чувства были хорошо известны, новость о том, что он намеревается послать армию на Мекку, не была поводом для удивления. Значительно более непонятным был его выбор командующего. Таковым он назначил некого Хаджаджа ибн Юсуфа, школьного учителя из Таифа, считавшего себя счастливым, если в конце долгого дня, в течение которого он учил читать маленьких детей, ему удавалось заработать на краюшку хлеба. Позже он приобрел некоторую известность, установив некое подобие дисциплины среди телохранителей Абд аль-Малика, командовав отрядом в Ираке (когда враг, так и не вступивший в бой, лишил его возможности проявить храбрость или трусость) и потерпев поражение от зубайритов во время правления Мервана. Своим назначением этот человек был обязан единственному обстоятельству. Когда он рискнул просить о чести командования армией против Ибн-Зубайра, халиф с презрением воскликнул: «Да помолчи ты!» Но благодаря непоследовательности, столь свойственной человеческому разуму, общий скептицизм Абд аль-Малика был смягчен твердой верой в предсказания по сновидениям, которую Хаджадж умело использовал. «Мне приснилось, – сообщил он, – что я убиваю Ибн-Зубайра». И халиф отдал ему вожделенное командование.

Сам Ибн-Зубайр принял весть о потере Ирака и смерти брата спокойно и сдержанно. Между прочим, он не вполне одобрял планы Мусаба – который, по его мнению, имел слишком неудобный характер для роли суверена. Ибн-Зубайр утешил себя тем, что получит возможность продемонстрировать свое ораторское красноречие на погребальной церемонии. Его речь, вероятно, показалась бы нам холодной и неестественной, но сам он, безусловно, считал ее в высшей степени назидательной. Он наивно объявил, что смерть Мусаба наполнила его одновременно печалью и радостью: печалью – потому что он лишился друга, утрата которого нанесла болезненную рану его чувствительному сердцу, которую смогут излечить только терпение и смирение, а радостью – потому что Аллах даровал его брату славу мученика.

Но когда настало время перейти от слов к делу – от выступлений к сражению, когда он увидел Мекку осажденной и над ней нависла угроза голода, смелости у Ибн-Зубайра поубавилось. Нет, нельзя сказать, что ему не хватало обычной храбрости, которую любой солдат, если он не безнадежный трус, проявляет на поле боя. Ему не хватало моральной силы. Он постоянно искал совета матери, женщины, обладавшей благородной душой римлянки, несмотря на свой весьма и весьма преклонный возраст.

– Мама! – воскликнул он. – Меня все бросили. Противник предлагает приемлемые условия. Как ты думаешь, что мне делать?

– Умереть, – сказала она.

– Но мне страшно, – прошептал он. – Боюсь, если я попаду в руки сирийцев, они станут глумиться над моим телом.

– Тебе-то что? Разве убитая овца страдает, когда с нее сдирают шкуру?

Абдуллах Ибн-Зубайр вспыхнул, устыдившись, и поспешил заверить мать, что испытывает такие же чувства, просто хотел убедиться в ее одобрении. Вскоре он пришел к ней в полном боевом облачении, чтобы проститься. Женщина прижала его к груди и почувствовала твердость кольчуги.

– Мужчина, готовый умереть, не испытывает необходимости в этом, – сказала она.

– Я надел кольчугу только для того, чтобы дать тебе искру надежды, – сообщил он.

– Я давно утратила все надежды. Сними ее.

Сын подчинился. Он провел несколько часов в молитве в Каабе, после этого сей негероический герой устремился на врага и своей смертью завоевал больше славы, чем при жизни. Его голову отвезли в Дамаск, а тело повесили ногами вверх на виселице. Это было в 692 году.