Мавританская Испания. Эпоха правления халифов. VI–XI века

Но в целом йемениты были мягче своих противников, если говорить об обращении с покоренными народами, а значит, население их меньше ненавидело. Народы Африки – особенно агломерация разнородных элементов, которую арабы обнаружили распространившейся от Египта до Атлантики; этих людей называли берберами, – явно предпочитали йеменитов. Страбон уже давно отметил, что берберы во многих отношениях похожи на арабов. Они вели кочевой образ жизни в рамках определенных границ, как сыны Исмаила, их методы ведения военных действий совпадали с военной практикой бедуинов. Об этом писал Муса ибн Мусайр, сыгравший большую роль в их покорении. Как и арабы, берберы с незапамятных времен привыкли к независимости – власть Рима распространялась только на побережье. И они имели такую же политическую организацию, как бедуины, а именно демократию, сдерживаемую влиянием патрицианских семейств. Следовательно, арабы встретили в берберах более грозного противника, чем наемные войска и угнетенные подданные Персии и Византийской империи. За победой обычно следовало кровавое поражение. Не успели арабские завоеватели пересечь страну и достичь берегов Атлантики на севере Марокко, как их войска были окружены и разгромлены ордами, бесчисленными, как песчинки в пустыне. «Завоевание Африки невозможно, – писал правитель халифу Абд аль-Малику. – Едва успеваешь уничтожить одно берберское племя, как его место тут же занимает другое». Тем не менее арабы, несмотря на сложность предприятия, а может быть, даже благодаря ей – ведь они на каждом шагу встречались с препятствиями, преодоление которых любой ценой являлось для них делом чести, – продолжали завоевания с отвагой и беспрецедентным упорством. Через семьдесят лет ужасной войны африканцы покорились – они согласились сложить оружие при условии, что над ними никто не будет глумиться и к ним будут относиться не как к завоеванному народу, а как к братьям. Горе тому, кто посмеет оскорбить их. С глупой гордыней кайсит Язид ибн Аби Муслим, бывший секретарь Хаджаджа, попробовал обращаться с берберами как с рабами. Его убили, а халифу Язиду II, хотя он и был кайситом, хватило благоразумия не требовать наказания убийц, а послать кельбита управлять провинцией.

Менее прозорливый, чем его предшественник, Хишам спровоцировал бурное восстание, которое распространилось и на Испанию. Йеменит в начале своего правления, и потому даже пользовавшийся определенной популярностью, Хишам позже публично поддержал кайситов, которые были готовы удовлетворить его главную страсть – любовь к золоту. Поэтому, передавая им провинции, из которых они отлично умели выжимать все возможное, он получал больше доходов, чем все его предки. В 734 году, через полтора года после смещения Обайды, Хишам доверил управление Африкой кайситу Обайдаллаху.

Внук вольноотпущенника, Обайдаллах был не тем человеком, которого можно было презирать. Он получил хорошее образование, знал наизусть классические поэмы и древние баллады. Принадлежность к кайситам вдохновила его благородной идеей. Обнаружив в Египте только два кайситских племени, он привел в страну тринадцать сотен бедных семей кайситов, создал колонию и прилагал большие усилия, чтобы сделать ее процветающей. Уважение Обайдаллаха к семье своего покровителя было воистину трогательным. Находясь на вершине власти, он не только не стыдился своего низкого происхождения, но и открыто заявлял о своем долге перед Хаджаджем, освободившим его деда. Будучи наместником Африки, когда его посетил Окба, сын Хаджаджа, Обайдаллах усадил его рядом с собой и проявил к нему столько почтения, что его сыновья, с надменностью молодых выскочек, возмутились. Оставшись наедине с отцом, они призвали его к ответу. Они сказали:

– Ты усадил этого бедуина рядом с собой в присутствии знати и курашитов, которых это наверняка оскорбило, и они затаили на тебя злобу. Ты уже стар, и никто не станет обходиться с тобой дурно, да и смерть скоро защитит тебя от всех нападок. Но мы, твои сыновья, имеем все основания опасаться, что позор твоих деяний падет на нас. А что будет, если рассказ об этом случае дойдет до ушей халифа? Разве не разгневается он, узнав, что ты выказал больше уважения этому человеку, чем курайш?

– То, что вы говорите, справедливо, сыны мои, – ответил Обайдаллах. – У меня нет оправданий. Но я больше не заслужу ваших упреков.

На следующее утро он пригласил Окбу и знать во дворец. Он обращался со всеми уважительно, но почетное место предоставил Ибн-Хаджаджу, у ног которого сел сам. После этого он послал за сыновьями. Когда они вошли в зал и в немом изумлении застыли, не в силах поверить своим глазам, Обайдаллах встал и, восславив Бога и пророка, рассказал все, что накануне говорили ему сыновья.