Мертвый лев: Посмертная биография Дарвина и его идей

Против идеи о благостной гармонии, установленной в природе ее Творцом, говорило множество научных фактов. Дарвина смущали вымирания видов, особенно массовые, не раз и не два случавшиеся в истории нашей планеты. Если все виды идеально приспособлены к среде обитания и друг к другу, что заставляет их исчезать с лица Земли и заменяться новыми? Не он ли, Чарльз Роберт Дарвин, самолично нашел в Южной Америке кости вымерших крупных млекопитающих, а также обычной лошади, которая потом на этом континенте исчезла? Что сгубило этих животных? Почему они выпали из гармонии природы, раз и навсегда созданной в готовом виде, как картина гениального художника, в которой, что называется, ни убавить, ни прибавить? Катастрофистские аргументы Дарвину претили, а нравы и обычаи наездников и кукушек вызывали в нем ужас и отвращение. Требовалось новое объяснение.

Сам, возможно, того не желая, Дарвин столкнулся с очень древней богословской проблемой теодицеи – в буквальном переводе с греческого на русский оправдания Бога. Суть ее в том, чтобы соединить в одной картине мира представление о любящем и благостном Творце и созданной им природе «с окровавленными зубами и когтями». Если в мире есть хищники и жертвы, то не означает ли это, что последние намеренно сотворены, чтобы питать собой первых? Над идеей предустановленной гармонии всласть поиздевался Вольтер в философской повести «Кандид». Один ее персонаж, некто доктор Панглосс, «лучший философ Германии», заявляет, что мы живем в «лучшем из миров», где каждый объект имеет особую функцию. Нос человеку нужен, чтобы носить очки. Свиньи предназначены для того, чтобы мы их ели, ну и так далее. То же и в природном мире. Очевидно, мыши нужны, чтобы питать своей плотью кошек (а также сов, луней, лис и прочих заядлых мышеедов). Мог ли всеблагой Бог заведомо уготовить такой печальный удел мирным растительноядным созданиям? Если гадюка и кобра созданы вооруженными смертоносным ядом, то их жертвы должны были быть «сконструированы» так, чтобы быть к этому яду восприимчивыми. Это неизбежно следует из постулатов креационизма.

⁂

Возможно, самую сильную, после библейской книги Иова, во всей мировой литературе сцену о смысле (скорее, бессмыслице) страданий создал Достоевский в романе «Братья Карамазовы». В одном из его эпизодов братья Иван и Алеша ведут серьезный разговор о царящем в мире зле. Пересказывать Достоевского – дело неблагодарное. Напомню только, что Иван, приведя несколько страшных примеров совершенно незаслуженных страданий, признается, что отказывается принять такой мир, потому что не понимает, отчего он так устроен, кому «понадобилось» это бесцельное, ужасающее зло. И заключает:

А потому свой билет на вход спешу возвратить обратно. И если только я честный человек, то обязан возвратить его как можно заранее. Это и делаю. Не бога я не принимаю, Алеша, я только билет ему почтительнейше возвращаю.

Чарльз Дарвин в конце концов тоже вернул свой «билет», и сделал это так убедительно, что за ним последовали очень многие. Сохранилось его короткое письмо, отправленное в 1879 г. семнадцатилетнему барону фон Менгдену, в котором Дарвин пишет:

Наука не имеет никакого отношения к Христу, за исключением того, что привычка к научному исследованию делает человека осторожным в принятии доказательств. Я лично не верю ни в какое откровение. Что же касается загробной жизни, то каждый человек должен сам сделать для себя выбор между противоречивыми неопределенными вероятностями{440}.

Учтивый, но довольно обтекаемый ответ на вопросы, которые Дарвину задавали, наверное, десятки корреспондентов со всего мира. Что мог ответить на них он, недоучившийся студент-теолог, а теперь всемирно знаменитый, но старый и усталый ученый, не желающий участвовать ни в каких богословских спорах? Но дело уже зашло слишком далеко, чтобы их избегнуть.

Наверное, теологи со мной не согласятся, но я склоняюсь к тому, что непротиворечивого решения проблемы теодицеи до сих пор не найдено. Перечитывая диалог братьев Карамазовых, я всякий раз чувствую, что аргументы Ивана более убедительны, чем слова его набожного брата (хотя сам Достоевский рассчитывал на обратный эффект). Число логически возможных вариантов решения этой проблемы не так уж велико, и каждый имеет свое слабое место.