Мертвый лев: Посмертная биография Дарвина и его идей

Уже в конце жизни Дарвина стало ясно, что идея эволюции – это всерьез и надолго. К этому же времени относятся первые попытки как-то совместить религию и эволюционное учение. Одним из первопроходцев стал американский миссионер и проповедник Майнот Дж. Сэвидж, выпустивший в 1876 г. книгу под знаменательным названием «Религия эволюции». В эволюции он видел процесс раскрытия божественных сил, ведущих природу вперед и вперед, к максимальному совершенству в лице человека. То, что мы происходим от животных предков, ничуть не унижает человеческого достоинства, а наоборот, доказывает возможность прогресса и достижения в будущем еще более славных высот. Сэвидж писал: «Моя родословная началась миллионы лет тому назад, а заканчивается в Боге, [и] я не вижу достаточных оснований стыдиться того долгого и прекрасного пути, по которому мы прошли»{482}.

Христианство в течение многих веков учило, что человек пал после совершенного Адамом и Евой первородного греха, из райского совершенного образа рухнул к низменному животному состоянию. Дарвинизм и в целом эволюционизм видят все с точностью до наоборот. Человек не деградировал, а возвысился над животным миром, эволюционируя от простого к сложному. Эту идею довольно быстро восприняли либерально мыслящие теологи, в первую очередь протестантские. Уже в 1906 г. один из них писал, что «восхождение от ничтожества животной жизни к духовному освобождению… это более вдохновляющая идея, чем церковная догма о падении с мистических высот в пропасть испорченности»{483}.

Со временем богословы стали делать и более революционные заявления. В 1941 г. в Германии теолог Рудольф Бультман выпустил небольшую книгу «Новый Завет и мифология». В ней он призывал «демифологизировать» евангельскую историю, то есть убрать из Нового Завета все, что трудно принять образованному европейцу середины ХХ столетия. Нельзя, доказывал Бультман, «пользоваться электрическим светом и радио, прибегать в случае болезни к современным лекарствам и клиническим средствам и в то же время верить в новозаветный мир духов и чудес»{484}. Современный человек (читай – человек, выросший и воспитанный в одной из развитых европейских стран) уже не способен принять средневековую картину мира во всей ее святой простоте. Никто уже не верит в Бога как в «некое находящееся на небе существо». Нет и ада – «мифического подземного мира у нас под ногами». Если священники будут и дальше настаивать на буквальной вере в библейские чудеса, они просто потеряют свою паству. А причиной всему – наука, которая побуждает людей отказаться от слепой доверчивости, послушной веры в авторитет священных книг и требует рационального, трезво-скептичного взгляда на мир. Бультман нашел в себе смелость вслух обозначить свершившийся факт. Наука и теология поменялись ролями. Наука уже не служанка богословия, а вполне эмансипированная дама, самостоятельно решающая, как ей думать и как поступать. В ХХ столетии сами богословы оказались в роли догоняющих. Первые критики Дарвина отвергали его теорию с порога за то, что она противоречит Библии. Но уже век спустя еще один известный немецкий теолог, католик Карл Ранер, рассуждая об отношениях теологии и естествознания, писал: «…теология в этом диалоге должна действовать очень умеренно, намного больше должна слушать, чем говорить, потому как она практически не может внести свой вклад в сферу знаний, свойственных материальной сфере»{485}.

Не подумайте только, что проблемой соотношения эволюции и религии в прошлом веке интересовались лишь протестанты или немцы. Дарвин и дарвинизм поставили все христианские конфессии перед нелегкой задачей, как им реагировать на вызовы Нового времени, как не превратиться в архаичный пережиток Средневековья.