Мертвый лев: Посмертная биография Дарвина и его идей

Итак, смерть, которая видится нам абсолютным злом, имеет естественное, эволюционное происхождение. Она – природный феномен, необходимый для поддержания экосистемного и популяционного баланса. Мне возразят, что это слабое утешение для того, кто потерял близкого человека или сам находится на краю жизни, осознавая свой неизбежный и скорый конец. Я с этим согласен, но утешать больных и страждущих не входит в задачи ученых, их миссия – объяснять и понимать мир таким, какой он есть, со всеми его радостями и горестями. За утешением нужно идти к священнику или философу. Но, может быть, кому-то такое рационалистическое объяснение смерти поможет избавиться от угнетающего восприятия мира как «театра ужаса», где царят черные, дьявольские силы, желающие человеку погибели. Какие дикие формы может принимать этот иррациональный страх перед воображаемой дьявольщиной, показывает история пресловутых «ведьмовских» процессов в Европе, пик которых пришелся совсем не на мрачное Средневековье, а на раннее Новое время, XVI и XVII вв., в просвещенных странах.

А вот еще одно «утешение» от Дарвина. Пусть Мальтус прав и большая часть появившихся на свет существ обречена умереть, не дожив не только до старости, а даже до зрелого возраста. Но погибнут в первую очередь «плохо приспособленные», смерть которых даже выгодна для процветания коллективного целого (вид, популяция). Зато «хорошо приспособленная» особь имеет больше шансов прожить долгую и счастливую жизнь и оставить после себя многочисленное потомство (и как бы обрести в нем недосягаемое для многоклеточного существа бессмертие). Ее успех вносит небольшой вклад в копилку естественного отбора, неутомимо работающего над совершенствованием вида. Все эти повседневные и привычные маленькие трагедии живой природы, когда кто-то кого-то «сожрал», «забодал» или «склевал», в рамках теории Дарвина обретают некий оптимистический смысл, будучи элементами огромной многомерной мозаики, называемой «биологическая эволюция». То, что наивный зритель видит как хаос бесконечного пожирания друг друга, как откровенное зло, оказывается на поверку «добром», только очень специфическим, не очевидным для того, кого только что съели или затоптали. С дарвинистской точки зрения зло и разрушение перестают быть бессмысленной жестокостью равнодушной природы, садистски уничтожающей миллиарды ни в чем не повинных жертв. Нет, эти жертвы не напрасны, их трупами выстлан путь биологического прогресса.

Но было бы опасной ошибкой переносить эту логику на человеческое общество. Невозможно «научно» оправдать уничтожение тысяч людей во имя абстрактных идей прогресса и счастья всего человечества, как это было, к примеру, после великих революций – французской 1789 г. и русской 1917 г. В отличие от неразумного, не ведающего добра и зла естественного отбора, революционный террор – результат сознательных действий конкретных людей, возомнивших, что они вправе вершить судьбы миллионов ради миража будущего всеобщего счастья. Повторю уже сказанное в главе о социал-дарвинизме: дарвиновская эволюционная теория не дает никаких оснований для этого.

От эволюционного объяснения смерти один шаг до эволюционного объяснения происхождения религии. Традиционно возникновение религиозных верований связывали с полученным от единого Бога или нескольких богов откровением, которое служит источником подлинного, абсолютного знания. (Я выношу за скобки вопрос о том, почему конкретные религиозные системы так различаются по своему содержанию и можно ли объективно определить, какая из них истинная.)

Представления о священном, сверхъестественном в той или иной форме существуют у всех народов, что, конечно, не может быть простым совпадением. Биолог усмотрит в них полезное для выживания приспособление, возникшее, вероятно, на одном из поздних этапов антропогенеза{450}. Сошлюсь на авторитет крупного эволюциониста прошлого века Феодосия Добржанского{451}. По его мнению, научившись логически мыслить, рационально осваивать окружающий мир, изготавливать сложные орудия труда – одним словом, превратившись в разумное существо, в «сапиенса», человек пришел к осознанию своей смертности. То, что у других животных было смутным инстинктом самосохранения, помогающим избежать смертельно опасных ситуаций и действий, у человека породило уверенность в кратковременности собственной жизни, неизбежности ее конца, который он хорошо (чересчур хорошо!) осознает. Тут-то и возникла религия, помогающая ему справиться с осознанием «фрагментарности», конечности своего существования. Вера в загробное существование (или надежда на выход из бесконечной цепи перерождений в буддизме), независимо от того, что мы в ней видим – иллюзию или святую истину, – спасала наших предков от беспросветного отчаяния и попыток суицида. А значит, она могла быть поддержана естественным отбором! Это одна из эволюционных адаптаций, помогающих человеку выжить в неуютном и негостеприимном мире, полном опасностей и страхов.