Мертвый лев: Посмертная биография Дарвина и его идей

При этом в большинстве случаев агрессия имеет ритуальный или предупреждающий характер и не превращается в убийство ради убийства. Как только раздражающий стимул затухает или исчезает, исчезает и агрессивное поведение. Вполне мирный малый суслик (Spermophilus pygmaeus), заметив сородича, нарушившего границы его владений, немедленно атакует его, стремясь изгнать за пределы участка. Но едва цель достигнута, агрессивный импульс быстро сходит на нет. И не случайно. Вздумай суслик преследовать нарушителя дальше и вторгнуться на его территорию, он сразу окажется в уязвимом положении, ведь там он чужак и объект агрессии хозяина{460}. У многих животных потасовки между сородичами очень короткие, потому что один из дерущихся, оценив свои шансы на победу, предпочитает уклониться от дальнейшей борьбы. А бывает и так, что во время стычки соперники обходятся вообще без физического контакта. Укусы, пинки и бодания заменяются символическими жестами и демонстрациями ярости и телесной мощи, своего рода «психологической атакой». В результате один из соперников, убоявшись, от поединка отказывается и удаляется, делая вид, что не очень-то и хотелось. По-настоящему серьезные бои обычно происходят в период установления иерархии в группе или «смены власти». Но, разобравшись кто из них «альфа», а кто «омега», животные перестают сражаться и возвращаются к мирной жизни, строго-настрого усвоив установившийся Hackordnung. Вот почему целью внутривидовой агрессии почти никогда не бывает уничтожение собрата. Чаще всего достаточно просто указать ему его место.

Но и агрессия, направленная на представителей другого вида, тоже, оказывается, имеет свою светлую сторону. Хищники держат под контролем популяции своих жертв, предотвращая массовые вспышки численности, которые приводят к перенаселению и эпидемиям. Именно ослабленные и больные особи в первую очередь оказываются в пасти или клюве хищников, которых за это и называют природными санитарами.

Все это очень хорошо, но как быть с проявлениями агрессии в повседневной жизни людских сообществ, причем не только на индивидуальном, но и на групповом уровне, вплоть до государственного? Прикажете и их считать «так называемым злом»? У Лоренца и на это есть ответ. Хотя агрессия играла важную роль в становлении нашего вида, не будем забывать, что сейчас человечество живет в обстоятельствах, крайне далеких от тех, что были в его первобытном детстве. Натура человеческая формировалась в небольших группах охотников-собирателей эпохи плейстоцена, когда люди сталкивались с совсем другими вызовами, чем мы сегодня. Агрессия была для них одним из средств выживания, борьбы не только с враждебной средой, но и с себе подобными – соседним кланом или племенем. Она способствовала развитию предприимчивости, лидерских качеств, самосознания личности{461}.

Цивилизация резко изменила наш образ жизни, но мозг и заложенные в нем инстинкты и эмоции остались, по существу, теми же – плейстоценовыми, допотопными. По мнению Лоренца, по крайней мере. В многомиллионных городах-«человейниках» с их скученностью и обилием не всегда желательных контактов эволюционно запрограммированные формы поведения дают сбой, если их не сдерживает никакая «социальная надстройка». Исходно здоровый инстинкт агрессии извращается, ведет к социальным патологиям; агрессия часто становится бесцельной, спонтанной, садистски жестокой. Позитив сменяется негативом, созидание – разрушением. Как выражается Лоренц, в условиях современной цивилизации инстинкт агрессии «сошел с рельсов». Иногда его удается сублимировать, например перевести в форму бескровных спортивных баталий – в футболе, боксе или восточных единоборствах. Но даже тогда окончательно загнать джинна в бутылку не получается, в любой момент он может вырваться на свободу – вспомним хотя бы совсем не спортивные побоища между группировками футбольных фанатов. Социальная иерархия в современных развитых обществах держится на «узаконенной» агрессии и принуждении, и анархистские проекты полного ее искоренения попахивают утопией. Не людское это изобретение, а эволюционное, и взять да и уничтожить его никак не получится{462}. В конце концов, что такое современное государство, как не иерархический порядок социальных ролей, привилегий, обязанностей и ответственности? Возможно, в далеком будущем люди смогут достичь состояния полного благодушия и безусловного равенства всех со всеми, но тогда их придется, видимо, классифицировать как представителей совсем другого вида – скажем, Homo sapientissimus (человек разумнейший). Или же, по Герберту Уэллсу, от будущего ничего хорошего ждать не приходится, потому что человек, полностью лишенный агрессивного инстинкта, выродится в слабоумного элоя. Нравится вам такая перспектива?

?