Метрополис. Город как величайшее достижение цивилизации

В 1869-м 125 детей в возрасте до десяти лет были арестованы за преступления и 2404 человека – в возрасте от десяти до двадцати. Волна юношеской преступности, как тогда верили, была неизбежным результатом того, что в город прибывали тысячи покинутых или ставших сиротами детей-иммигрантов, которые либо оставались бездомными, либо попадали в ночлежки, либо уходили в уличные банды. Судьба детей улицы была ярчайшим свидетельством того, что урбанистическое общество серьезно больно. Как в промышленной Англии, индустриальный город нес ответственность за распад патриархальной традиционной семьи. Детей бросали на улицах, где их подбирали банды и взрослые преступники, которым требовались слуги. Такой процесс демонстрировал то, каким образом современный город мог подрывать основы общества[279].

Вот как визитер писал о жителях Энджел-Медоу: «Их отчаяние, порок и предрассудки станут вулканическими элементами, родившийся из которых взрыв насилия может сокрушить социальную структуру». Не требовались ум Фридриха Энгельса или Карла Маркса, чтобы понять – отчаяние трущобной жизни и промышленный труд неизбежно приведут к серьезному классовому конфликту. Страх – того гнева, гноящиеся язвы который Энгельс видел в убожестве трущоб, гнева, растущего вместе с подъемом промышленного капитализма, – разъедал викторианское общество. Пространственное разделение города вроде Манчестера на коммерческий центр, ввергнутые в сумрак трущобы и пригороды для среднего класса было живым, отраженным непосредственно в городском ландшафте свидетельством не только того, что между пролетариатом и буржуазией раскинулась непроходимая бездна, но и того, что приближается насильственное столкновение между классами[280].

Как писал Энгельс, современная городская жизнь, имевшая место в чумазых гигантах вроде Чикаго и Манчестера, помогала «спаять пролетариат в компактную группу с собственным образом жизни и мышления и собственным взглядом на общество»[281].

* * *

Каждый час 85 человек приезжает в Лагос и 53 – в Шанхай. Все они – часть самой масштабной миграции, которую только видела история человечества. Вам потребовалось бы строить восемь новых городов размером с Нью-Йорк или три Лагоса каждый год, чтобы вместить растущую урбанистическую популяцию. Войдите в одно из незаконных поселений, скажем, Индии или Нигерии, в любой развивающейся стране, и вы окажетесь в обстановке, так хорошо знакомой Энгельсу: открытые канализационные стоки, общественные туалеты, теснота, плохо выстроенные здания, текущие крыши, вонь и крысы – много крыс. Эти места вызывают клаустрофобию, здесь семьи вынуждены спать, готовить, мыться и стирать, а также воспитывать детей в одной небольшой комнате. Тут процветают преступность, банды, болезни и в первую очередь – калечащая повседневная экономическая неуверенность, которая делает жизнь практически невыносимой. Незаконные поселения выглядят хаотичными, опасными, полными отчаяния – темнейшая сторона нашей городской одиссеи.

Но они предлагают и надежду. Построенные с нуля местными жителями, они являются сложными, самоподдерживающимися социальными структурами – городами внутри городов, – которые демонстрируют лучшие качества человека, даже среди грязи. «Трущобы» могут выглядеть бранным словом, но для многих людей, в них живущих, термин связан скорее с гордостью, чем с отчаянием. И по хорошей причине; трущобы подчеркивают уникальную силу и прочность сообщества, построенного, как это часто бывает, в виде самостоятельной деревни разросшейся семьи или группы мигрантов с общими корнями из сельского региона. По контрасту с отчужденностью и обезличиванием больших городов, трущобы и неформальные поселения полны общения. Невозможно отрицать, что они мрачны и ужасны, но в них можно обнаружить и счастье.