Метрополис. Город как величайшее достижение цивилизации

Война против нацистской Германии достигла финала, на страну опустились «Сумерки богов», Götterdammerung. В апреле городская война охватила Берлин, Красная армия прорывалась через город, а тот уже и так был опустошен постоянными налетами и артиллерийскими ударами русских. Тридцатого апреля пал Рейхстаг. Ночью Гитлер покончил с собой в бункере. Второго мая немцы капитулироали. «Полная луна сияла в чистом небе, – писал представитель Красного Креста, – так что мы могли видеть чудовищные разрушения. Призрачный город обитателей пещер – все, что осталось от метрополиса мирового уровня».

Берлин мая 1945-го – это 55 миллионов кубических метров битого камня; Гамбург – 35 миллионов. Невозможно было представить, когда все это удастся восстановить. Но история Второй мировой войны – это также история невероятной стойкости городов даже в самых тяжелых обстоятельствах.

Судьба, с которой встретилась Варшава, находится за пределами всего, что пережил любой город в современной войне. Если Берлин выглядел пусть постапокалиптическим, но все же городом, то столица Польши представляла собой 700 миллионов кубических метров битого камня. Около 81 % Берлина было уничтожено, но стерто полностью – всего 11 %, а повреждено – 70 %. В Варшаве же более 80 % строений полностью исчезли с лица земли[458].

Однако даже посреди тотального уничтожения сохранялись какие-то следы жизни. Когда Verbrennungskommandos разрушали здания, маленькие группы евреев и поляков закапывались глубже в бункерах и канализационных коллекторах. Их называли «пещерными людьми», «Робинзонами Крузо», а охотившиеся за ними немцы именовали «крысами». Одна из групп даже выпускала журнал с шутливой «рекламой для туристов»: «Зачем ехать в Египет, чтобы посмотреть на пирамиды, – ведь так много руин в Варшаве!»[459] «Робинзоны» обитали в обстановке, которую одна из выживших, Хелена Мидлер, назвала «городом вечной ночи», спрятанным под урбанистической пустыней, где пищу и воду приходилось добывать в условиях смертельного риска. Многие голодали, замерзали до смерти или попадались в руки немцам, которые расстреливали всех без разбору. Когда Варшаву освободили русские, только небольшое количество людей вышло к свету.

Пианист Владислав Шпильман вспоминал, как он появился на улицах, ранее очень оживленных. Теперь ему приходилось карабкаться по горам булыжников, «словно по осыпям». «Мои ноги путались в месиве оборванных телефонных и трамвайных проводов, в обрывках ткани, которые некогда были украшением домов или одеждой людей, на данный момент давно мертвых»[460].

Когда советский военный корреспондент Василий Гроссман прибыл в Варшаву 17 января, то повреждения были такими, что он был вынужден карабкаться, чтобы завершить маршрут: «Первый раз в жизни мне пришлось использовать пожарную лестницу, чтобы войти в город». Но он был вовсе не один такой: «Процессия старых и молодых мужчин в помятых шляпах, беретах, осенних пальто или макинтошах шагал, толкая перед собой маленькие тележки с толстыми шинами, нагруженные тюками, баулами и чемоданами. Девушки и молодые женщины шли, дуя на замерзшие пальцы, и глядели на руины полными печали глазами. Их были сотни и тысячи»[461].

Жители Варшавы начали возвращаться в свой город в тот момент, когда стало ясно, что нацистов там больше нет. Поначалу они разбивали лагеря посреди пустошей. И уже само их присутствие означало, что самая агрессивная попытка убийства целого города в современной истории провалилась.

Приток беженцев вдохнул кислород в затухающие угли Варшавы; люди начали реконструкцию города сами, восстанавливая дома в центре. Они прибывали в то время, когда бушевали дебаты по поводу того, что делать с руинами. В правительстве мнения разделились: некоторые хотели переместить столицу в Краков или Лодзь, чтобы печальные развалины остались в качестве памятника преступлений, совершенных против Польши. Другие верили, что город должен быть восстановлен таким, каким он был до сентября 1939 года, считая, что это будет демонстрацией моральной победы и способом вернуть любимое и знакомое варшавянам, пережившим войну. У небольшого количества градостроителей и архитекторов, таких как Ян Хмелевский, только что сбежавший из концлагеря, вид разрушенной Варшавы вызвал не только шок, но и «облегчение»: появился великолепный шанс построить радикально новый город на месте иррационального хаоса старого мерополиса, исчезнувшего с лица земли[462].