Метрополис. Город как величайшее достижение цивилизации

Уличные бои были невероятно тяжелыми, большинство офицеров Альбукерке, напуганные ядовитыми дротиками и слепящим, изнуряющим солнцем, хотели бросить эту затею. Но адмирал удержал их, рисуя перспективы, что откроются после захвата богатейшего города мира. Десятого августа последовала новая атака, и в этот раз не было никаких внезапных прорывов на мост – бойню направляла железная воля и дисциплина Альбукерке. Под прикрытием пушек, которые сметали здания, португальские копейщики выстраивались квадратами, по шесть человек на каждой стороне, и двигались дюйм за дюймом по лабиринту улиц и переулков. Ни один мусульманин, ни мужчина, ни женщина и ни ребенок не имели шансов выжить. Девять дней эти подразделения занимались тем, что систематически выдавливали «врага» из города. Затем португальцам дали разрешение грабить, и снова – под жестким контролем. Поджоги запретили, отдельные дома пометили флагами, давая понять, что сюда доступ мародерам запрещен. Небольшие группы европейцев – моряки шли первыми – получали строго установленное время на грабеж; звук трубы обозначал время «закрытия супермаркета», после которого следовало возвращаться на корабли и уступать место следующей команде желающих пошарить на величайшем базаре мира.

К тому времени, когда все закончилось, политые кровью улицы Малакки оказались завалены вещами, которые победители не взяли, поскольку нагрузились еще более дорогими. Выброшенные алмазы блестели в грязи, тонкий китайский фарфор лежал разбитый и забытый; дамаск, шелк и тафта шелестели под ногами, на кувшины с мускусом никто не обращал внимания. Только этих вещей хватило бы, чтобы собрать королевский выкуп на рынках Венеции.

После грабежа португальцы занялись менее приятной работой. Изнуренные малярией, которая убила каждого десятого, люди Альбукерке выходили на дикую жару, чтобы строить форт из камней разрушенных мечетей. Малакка принадлежала Португалии, около 900 европейцев победили армию защитников из 20 тысяч человек. Точно то же географическое положение, что позволило городу стать центром глобальной торговли, сделало его трамплином, с помощью которого гости с Иберийского полуострова двинулись дальше, к Островам Пряностей, Китаю и Японии.

* * *

«Кто бы ни был повелителем Малакки, он держит руки на горле Венеции…» – вы помните?

Не только Венеции, в его руках оказывалось горло Каира, Александрии и Мекки. Взятие города отмечает поворотный пункт в мировой истории. Контролируя такие стратегические порты, как Малакка, Гоа, Кочин и Ормуз, португальцы могли вытеснить мусульманских врагов и подмять под себя торговлю на Индийском океане.

Богатства всего мира дождем пролились на Лиссабон, только что отчеканенную столицу мировой торговли: предметы роскоши из Бразилии, Африки и Азии. Известна фраза правителя Священной Римской империи и Испании Карла V: «Если бы я был королем Лиссабона, то вскоре я правил бы целым миром». Заметьте, что он сказал «Лиссабон», а вовсе не «Португалия».

В 1498 году Мануэл расчистил пространство на берегах реки Тежу для огромного дворца, названного Paço de Ribeira, Прибрежный дворец. Превосходный образец пышного стиля мануэлино, он стал одной из жемчужин Ренессанса не только из-за экзотической гибридной архитектуры, но из-за роли, которую сыграл: место встречи поэтов, драматургов, художников, философов, ученых всей Европы. Дворцовый комплекс также приютил главные административные подразделения, регулировавшие обширные торговые монополии страны: Casa da Índia (Дом Индии), Casa dos Escravos (Дом рабов), Casa da Flandres (Дом Фландрии), Casa de Guiné (Дом Гвинеи) и Таможня. Дворец соединялся с обширным арсеналом, королевским монетным двором, складами вроде Armazéns de Índia и верфями. Частично это была королевская резиденция, частично – коммерческая штаб-квартира, но новый дворец позволял Мануэлу наблюдать за тем, как изобильное богатство мира разгружают у его порога, чувствовать аромат специй, насыщавший воздух Лиссабона. На дворцовых складах хранились мешки сахара, гвоздики и перца. Насмешливый король Франции Франциск I прозвал коллегу le roi épicer, то есть «король-бакалейщик».