Михаил Горбачев: «Главное — нАчать»

Титанические усилия секретарей и аппарата ЦК на этом поприще воплощались затем в постановления, цензурные разрешения и запреты рукописей и фильмов, в сложные кадровые интриги и перестановки. Борьба велась в чисто символическом поле, но не на жизнь, а на смерть: оступившийся «ревизионист» выбывал из круга допущенных к теме, а для членов его команды могли последовать потеря работы, а то и партбилета. Любой из партийных бонз, съев в ходе такой дискуссии чужую пешку, умножал свой символический капитал, лишая его соперников.

Французский философ Жан Бодрийяр как раз в это же самое время, но в другом хронотопе, ввел в оборот концепт «симулякр», который он определил как «феномен, которому ничто не соответствует в онтологическом ряду бытия». Таковы были догма «социалистического способа производства» и ее бесплодное отстаивание, далеко оторванное от реальной жизни. Однако симулякр не безобиден — он оказывает обратное влияние на «онтологию»: крышка социалистической догмы придавливала, парализовала мысль, и чем выше был уровень высказывания, тем сильнее.

Посетив в 1983 году вместе с послом Яковлевым сельскохозяйственную ферму в Канаде, где весь урожай с огромных полей собирала семья из двух человек, иногда нанимая несколько работников, Горбачев, конечно, уже понимал, в чем тут секрет. Но против введения частной собственности на землю он возражал до самого конца своей карьеры, когда выскочивший откуда ни возьмись капитализм уже крушил «социалистические предприятия», словно детские кегли.

После отставки он признает эту свою ошибку. Но что мешало ему произнести два слова «частная собственность» в 1989 году на пике его популярности?

<p>Концепт «диспозитив»</p>

В те времена на улицах, в залах и аудиториях, и чем ближе к сфере науки или образования, тем чаще, можно было встретить лозунг, написанный белыми буквами по кумачу: «Учение Маркса всесильно, потому что оно верно. В.И. Ленин». Если верно, то, наверное, по крайней мере сильно, но почему верно-то? А вот этот вопрос вслух в СССР задавать было нельзя.

А во Франции в это же самое время Мишель Фуко пришел к странной мысли, что власть и знание это по большому счету одно и то же. Если вместо «знания» подставить «информацию», получится, что Фуко просто предвосхитил, частично успев пожить на его заре, современное информационное общество: кто управляет информацией, тот управляет всем. Но мысль Фуко глубже — с властью

тесно связано не только и не обязательно истинное знание.

Кто «знает», как и куда идти, тот пусть и ведет — такова природа власти. С другой стороны, у кого власть, тот и выбирает главного знающего, а он, увенчанный лаврами или звездами Героя Социалистического Труда, в свою очередь, назначает «знающих» рангом пониже, а те — целый легион «знающих» и получающих за это зарплату в разных научных учреждениях, институтах и школах.

Принуждение (власть) проявляется не только в казнях и репрессиях — это и школа, где преподаются именно так, а не иначе, именно те, а не другие предметы, даже детский сад, где советским детям рассказывали про доброго дедушку Ленина. По мысли Фуко, которого эта неявная власть интересовала больше всего, таким образом формируется диспозитив: сумма того, что можно и должно знать в соответствующем хронотопе (это наш термин, Фуко его не использовал). Иначе говоря,

диспозитив — это такие очки, через которые исторический мир в эти времена и на данной территории обычно воспринимают его обитатели, только он находится не снаружи, как мы легкомысленно полагаем, а принудительно встроен властью в наше сознание. Это те самые зеленые очки, которые мнимый волшебник Гудвин в сказке про Элли обязал носить — принудительно! — всех жителей Изумрудного города и поначалу его гостей.

«Учение Маркса всесильно…» — как оказалось, нет

[Из открытых источников]

Диспозитив Фуко напоминает верования Ортеги в том смысле, что он находится и не снаружи, и не внутри, а является как бы прошивкой, «софтом», в силу чего наш биологический компьютер работает строго определенным образом — во всяком случае до той поры, пока не изменен софт. Но если Ортегу занимает динамика смены верований, то Фуко акцентирует внимание на том, что решающую роль в конструировании диспозитива играет внешняя власть.