Михаил Горбачев: «Главное — нАчать»

Социолог Михаил Афанасьев издал монографию «Клиентелизм и российская государственность», где доказывает, что это явление в России восходит к отношениям русских князей с татаро-монгольскими ханами, и если в странах Запада неформальные связи были постепенно вытеснены созданием политических институтов, то в России они, наоборот, огосударствились, и ни петровская Табель о рангах, ни разветвленная большевистская бюрократия не только не смогли ничего с этим сделать, но лишь укрепили патрон-клиентские традиции.

Советская номенклатура имела доступ к таким товарам и продуктам, что блат ей чем дальше, тем меньше требовался, но эта система сама была квинтэссенцией блата и приводила к разрастанию патрон-клиентских отношений, сети которых захватывали родственников, друзей и друзей друзей. Это было детально описано в книге историка и социолога Михаила Восленского, не вернувшегося из командировки в ФРГ в 1972 году, которая ходила в тамиздате и так и называлась: «Номенклатура» — думаю, что и Горбачев, интересовавшийся книжными новинками не только издательства «Прогресс», не прошел мимо нее.

Мне и самому случалось покупать сигареты «Кэмел» и невиданное баночное пиво в буфете райкома, секретарем которого был отец моего друга. Дети номенклатуры, с которыми я учился или приятельствовал, тоже были разные: и такие, у кого попросишь сигарету и в другой раз не подойдешь, а были и те, в чьих домах мы рассказывали анекдоты про Брежнева — высокопоставленные родители, давясь смехом, говорили нам только: «Ну вы там эта… все-таки…»

Позже я бывал в компаниях, где за одним столом могли сидеть доктор наук из академического института, директор гастронома, преступный авторитет, пара известных актеров, игрок сборной СССР по хоккею, диссидент, валютная проститутка, приехавший в отпуск посол, фарцовщик, одетый лучше всех, — да мало ли кто еще. Это никого не удивляло, и Черняев или Яковлев, конечно, в таких компаниях тем более бывали, а Горбачев вряд ли — он не был тусовщиком. В Ставрополе в период его секретарства такую компанию еще трудно было себе представить, а в Москве уровень секретаря ЦК не позволял ему встречаться с кем попало — это гарантировало сохранение идеологической девственности, но заметно ограничивало в знании людей.

Из интервью, взятых Митрохиным у бывших сотрудников аппарата ЦК, мы узнаем, что большинство из них не слушало «вражьи голоса» и редко интересовалось книжками сверх обязательного штудирования выступлений генсеков, считая, что они и так обладают огромной информацией из шифровок и справок, за случайную утерю которых можно было лишиться партбилета. Они гордо несли свой титул знающих, но знать и понимать — совсем не одно и то же.

Горбачев старался понимать, но поле его опыта было сильно ограничено образом жизни: огромную часть советской действительности, будучи бессребреником и плохо понимая людей другого склада, он просто не видел.

Очевидно, корыстные (обобщенно) мотивы, как и их важная производная — предпринимательская активность, подталкивающая технический, во всяком случае, прогресс, есть некая постоянная данность, присущая человеческому роду онтологически. Никуда это не девалось и при социализме, который, однако, не только уводил предпринимательство в тень, но и сформировал в течение 70 лет подавления советской властью весьма своеобразные, подпольные и с криминальным оттенком его черты.

Однокурсник Раисы Максимовны Юрий Левада, много лет проводивший исследования «хомо советикус», определил его как «человека лукавого». У нас в кармане всегда была запасная пара очков: официальный диспозитив, когда надо, отскакивал от зубов, но был и другой способ понимания советской действительности, выстроенный как бы от противного. Это было знание неофициальное, но доступное любому и в 70-е и 80-е годы не так чтобы сильно преследуемое. Главное было не перепутать, где какие очки надевать. Наличие этой второй пары «очков» обусловило готовность советского человека к восприятию лозунгов перестройки, но вскоре стало ясно, что через этот диспозитив мы весьма плохо представляли себе вожделенный мир Запада.