Миллион для Коломбины

– Ладно, иди уже. Да смотри там, сам не проколись. И сумку, сумку не забудь! Без нее у тебя как бы и легенды нет, понял? Пусть все будет по-настоящему. Да, вот еще что… Они могут быть уже здесь. Будь внимателен, очень внимателен, смотри вокруг, следи, что она пьет, чем дышит…

– Скажете тоже!

– У нас-то тихо, а вот в городе газ в квартиры пускают, потихоньку, чтобы жильцы медленно умирали… Ты почитай наши местные газеты…

– Хорошо, спасибо!

– Пока, москвич.

2

Она была прекрасна, его Надя. И если бы не поминальный обед, не эти постные физиономии непонятных людей, которые валом валили в квартиру, и не общее настроение какой-то траурно-циничной печали, с которой поедалась кутья и селедка, да не чрезмерно скромная Надина одежда, то он снова увидел бы перед собой ту девочку, в которую влюбился тогда, в другой жизни. Или нет. Дело даже не в траурных декорациях и запахе щей и старости, нет. Если бы Надя просто улыбнулась, вот тогда бы она превратилась в ту, прежнюю, девчонку, смотрящую из-под сложенной козырьком ладошки на залитую закатным солнцем конскую гриву…

Он вошел вместе с группой каких-то пожилых женщин, и ему повезло, он занял место рядом с Надей. Она сидела с рассеянным видом, разглядывая вновь пришедших, щурилась, как если бы пыталась их вспомнить.

– Очень вкусные щи, – сказал он, склонившись к ней, прямо на ухо.

Она отшатнулась от него, посмотрела испуганно.

– Со мной что-то не так?

– У вас нос в сахарной пудре.

И зачем он это сказал? Просто так. Он часто говорил знакомым женщинам, что у них нос в сахарной пудре. Так забавно было потом наблюдать за ними. Может, и не смешно, но именно пудра – проверенная шутка – и поможет им познакомиться.

– Что? – Она смотрела на него, и, быть может, ему показалось, но словно что-то зацепило ее взгляд. Может, все-таки начала его узнавать?

– Я пошутил. Извините. – Он тотчас сделался серьезным, хотя самого почему-то разбирало от смеха. Должно быть, это нервы. – Веду себя как идиот. Но я не понимаю, почему все сидят с такими физиономиями? Ведь никто не грустит. Никто не знал так хорошо вашу маму, как я.

– Что-о-о? А вы кто? С работы?

– Нет, я лежал с ней в одном отделении, в больнице. Чудесная была женщина, очень любила жизнь. Мы с ней часто подолгу беседовали.

Уже произнеся это, он вдруг понял, что когда-нибудь наступит такой момент, когда ему придется отвечать за свою ложь и легкомыслие. Но пока что надо было вызвать у Нади интерес к своей персоне, любым способом. Правда, способ оказался просто идиотским. Надо же такое ляпнуть! И теперь что делать? Продолжать развивать эту тему? Ужас!

– Вы тоже… болеете?

– Да… – Еще немного, и он расхохотался бы, впал бы в истерику от нелепости ситуации, от всего маразма, что его окружал, от этих чавкающих и жующих людей, звяканья вилок, от тошнотворного запаха большого количества еды. Но игра началась, и он просто обязан был теперь быть последовательным. – Но у меня ремиссия, знаете ли. Мне значительно лучше. Поэтому не хочу грустить. Жизнь, она такая короткая.

– Ну и правильно!

Она, видать, и сама не совсем поняла, что с ним такое, но уже пожалела. Он увидел в ее глазах сочувствие и даже боль. Должно быть, она вспомнила свою маму.

Господи, какой же я осел, подумал он. Вот как раз в тот момент нашествие пожирателей поминального обеда было как раз кстати – новые гости отвлекли Надю, и она бросилась встречать их, подносить тарелки.

Когда в комнату вошел, пробираясь по стеночке, чтобы не дай боже кого коснуться, мужчина в костюме и с зачесанными, словно мокрыми, волосами, весь такой прилизанный и аккуратный, Григорий машинально опрокинул в себя полную рюмку ледяной водки. А вот и женишок пожаловал!

Надя, увидев его, метнулась к нему, словно ища защиты, поддержки. Уставшая, на пределе своих душевных и физических сил, понимая, что ее квартира постепенно (неизвестно пока по чьей вине) превращается в проходной двор с бесплатной жратвой, увидев знакомое лицо, конечно же, захотела какой-то поддержки. Они о чем-то вполголоса поговорили, после чего, наконец, Семен Петрович, скупщик золота и хорошеньких молодых девушек, призвал всех присутствующих сделать паузу и выпить, наконец, за помин души Антонины.

– Друзья мои… Мы все собрались здесь для того, чтобы помянуть прекрасную и добрую женщину, Антонину…

Ну да, конечно, после такой речи в благодарность ему можно и отдаться! И Григорий выпил еще. Видел бы его Гурвич, наверняка дал бы ему затрещину!

Но самым настоящим испытанием была такая нелепая, учитывая момент, помолвка! Скупщик с острым и соленым именем Семен, противный старикан, так долго говоривший об Антонине, покойной матери Нади, и порядком утомивший всех, вдруг закончил свою речь самым унизительным, какое только можно было себе представить, объявлением, отчего в гостиной стало так тихо, что даже жужжавшие до этого мухи, влетевшие в распахнутое окно, от его слов словно замертво попадали на пол: